— Ты отчего-то свою не шибко смиряешь, как я погляжу, — проворчал узник.
— Меня здесь не для того поставили, чтобы себя ущемлять, а для того, чтобы вас в чистоте блюсти, — тюремщик назидательно поднял вверх палец-сосиску.
— Да где ж она, чистота твоя?! Не чистота, а сплошная клоака кругом! — возмутился Тито.
— Лишь через телесные страдания и лишения очищается душа человеческая… — затихающие слова Эразма едва долетели до ушей узников.
Ночью в горячечном бреду Джулиано увидел склонённое над ним седое чело матери. Усталые глаза женщины светились тихой грустью и нежностью. Она положила голову сына к себе на согнутую в локте руку и принялась перебирать худыми пальцами его спутанные локоны. На смену матери пришло смеющееся лицо Кармины Лацио. Девица посылала ему воздушные поцелуи, при этом гаденько хихикала и подмигивала, задирая длинный подол голубого платья на неприличную высоту. Несколько раз он просыпался весь в поту и ознобе, какое-то время лежал, чуть подрагивая, и снова проваливался в душный мрак небытия.
Рассвет, окрасивший грязные стены каземата нежно розовым румянцем, застал Джулиано измученным и помятым, но уже не метущимся в жару. Кризис миновал. Молодой здоровый организм победил болезнь. Юноша с жадностью выпил принесённую тюремщиком воду и съел вчерашний чёрствый сухарь, припрятанный за пазухой.
Джулиано проспал до ужина.
Когда Эразм снова зазвенел ключами, он открыл прояснившиеся глаза и с жадностью поглотил всю пищу, принесённую гривастым тюремщиком.
— Ты посмотри, как уплетает! — восхитился Эразм, поглядывая на молодого заключённого. — А ты, Тито, говорил — помои.
— Жрать захочешь и конский помёт сметелишь, — пробормотал бородач, презрительно отодвигая недоеденный ужин в сторону.
— Сдаётся мне, Тито, ты хочешь обидеть старину Эразма?
— Мог бы напоследок и чего получше подать, — Тито скривился и сплюнул под ноги.
— Вот ещё, стану я на смертников добрые казённые харчи переводить. Жри, что дают.
— Злой ты, Эразм, вот вздёрнут меня, и не с кем тебе будет поболтать в Тулиане, — Тито с укоризной посмотрел на тюремщика.
Эразм хлопнул себя широкими ладонями по толстым ляжкам, и его внезапный раскатистый смех вспугнул тюремных крыс.
— Ну ты отмочил, Тито. Повеселил меня, брат. Да таких доморощенных ораторов, как ты, в мою тюрьму каждый день с полдюжины кидают.
Внезапно смелая мысль пришла в голову к Джулиано, и он поспешно подошёл к решётке.
— Не могли бы вы позвать ко мне священника, уважаемый? — спросил он у тюремщика.
— Священник будет перед казнью, — проворчал Эразм, собирая пустые тарелки.
— Хотелось бы исповедоваться заранее. Мой рассказ может затянуться. Негоже предстать перед творцом с лишним грузом на душе.
— Когда ж ты успел столько нагрешить, малыш? — спросил тюремщик, хитро прищурив зелёный глаз.
Джулиано виновато развёл руками.
— Ладно, попробую что-нибудь придумать для тебя.
Утром накануне казни Джулиано проснулся рано. Порезы на коже быстро подсыхали, затягиваясь бурыми корочками. Он всё ещё чувствовал слабость в теле, но неукротимая энергия молодой жизни уже бурлила в его крови. Юноша прошёлся несколько раз по камере, исследуя прочность ржавых прутьев и замка на двери.
Воду на этот раз принёс не Эразм, а незнакомый юноше плюгавый тюремщик, одетый в драную жилетку на голое тело и залатанные шаровары.
— А где наш бессменный Цербер[141]? — поинтересовался зевающий Тито.
— Не твоё собачье дело! — огрызнулся тюремщик, расставляя кружки перед камерами.
Сивобородый хмыкнул, повернулся на другой бок, со смаком почесал широкую грудь и, выловив из седых волос платяную вошь, с хрупаньем раздавил её между грязных отросших ногтей.
Солнечный луч тоскливо полз по влажным камням на стене камеры, черепашьим шагом отмеряя последние часы короткой жизни Джулиано. Всякий раз, когда в коридорах Тулианы хлопала дверь, юноша с надеждой подходил к решётке и, просунув между прутьями грязную голову, выжидал, не мелькнёт ли где край монашеской рясы.
— Напрасно ты так, — сказал сосед, когда дневной свет в тюремном оконце пошёл на убыль. — Не будет Эразм из-за тебя ноги сбивать.
— Но это же долг каждого истианина — исполнить последнюю волю умирающего! — возмутился де Грассо.
— А ты пока не умираешь, — хихикнул сивобородый. — Вот как только начнёшь, так и священника приведут.
Джулиано в отчаянье ткнулся лбом в холодные, изъязвлённые ржавчиной прутья:
— А если наброситься на тюремщика и придушить?
— Давай, попробуй. Я погляжу, — не поднимая головы, отозвался Тито.
От нечего делать Джулиано обшарил свою одежду и за подкладом куртки обнаружил старую монетку счастья из «Сучьего Вымени». Развязная девица нагло раздвигала перед ним бёдра.
Джулиано подкинул кругляш и прижал его рукой к тыльной стороне кисти. Выпала девятка. Де Грассо стал подкидывать монетку снова и снова, и всегда его ожидал один и тот же результат. Юноша разозлился и, досадуя, с силой зашвырнул медяк в узкое окно под потолком камеры.
Тускло блеснув напоследок, монетка канула в небытие.
Наступило утро судного дня. Заспанный Эразм, бренча ключами о деревянное ведро, принёс узникам воды.