Юлиан отложил перо на резной столик из платана и погрузился в размышления. Он посмотрел сквозь окна на сад, услышал скрип апельсиновых деревьев под северным ветром. Кое-где между ними еще пробивалась зелень, ибо на Юге зима напоминала скорее скупую осень или бедную весну. Что ж, так он встречает зиму уже пятый год. Пятый год он подле Иллы, который подпустил его к себе слишком близко, отчего его помощнику теперь стали видны темные пятна в нынешней жизни советника. Пятна, невидимые всем прочим. Взять хотя бы доходы. Юлиан вгляделся в отчеты по ежегодным доходам с садов, каменоломен, плантаций и полей. Илла был баснословно богат. Больше шестидесяти пяти тысяч сеттов дохода ежегодно! А теперь он выписал цифры, которые держал в памяти, — расходы. После оглашения декрума со знати был взыскан большой налог на войну. Уплатив его, Илла сверху доложил еще пятьдесят тысяч. И уже не первый год казна пополнялась его щедрой рукой.
С учетом страсти советника к дорогим безделушкам, как, например, та золотая ваза, украшенная рубинами, которую купили на днях в его спальню за тысячу триста, выходило, что расходы превышали доходы более чем в три раза. Очень странно… Если отбросить вопрос об источнике богатства, было еще кое-что, что разжигало любопытство Юлиана: Илла все и всегда знал наперед. Так, время от времени он укрывался в малой гостиной с одним охранником Латхусом. Казалось бы, это обычное желание побыть в одиночестве, однако уединение с охранником становились тем чаще, чем больше проблем назревало во дворце. Илла скрывался с Латхусом под звуковыми барьерами почти перед каждой встречей с кем-то важным, перед каждым сбором консулата — и Юлиан готов был поклясться, что именно в малой гостиной советник узнавал новости со всего мира. Но каким образом?
Илла Ралмантон оброс загадками. Кто же он?
Юлиан вздохнул и отложил журнал доходов деревни Кор’Гордьик в провинции Гордье. И тут браслет под кожей задрожал, а звонкая трель отдала в голову, словно лопнувшее стекло. У Юлиана помутнело в голове. Боль вспышкой стрельнула в виски, отчего он вскрикнул и сжал запястье, чувствуя, как металл перекатывается под кожей.
В последнее время боль усилилась.
— Проклятый браслет! — выругался он, стиснув зубы.
Наконец звон прекратился, и Юлиан, тяжело поднявшись, принялся складывать журналы по сундукам. Его отвлек негромкий стук в дверь. Курчавая голова юного раба показалась в комнате.
— Почтенный… — шепнул он испуганно, глядя на Юлиана уже как на нового хозяина.
— Что такое, Аго?
— Из дома почтенной Маронавры… Гонец…
Уже полгода красные конверты доставляли не Илле Ралмантону, а Юлиану. Слишком много времени прошло с тех пор, как начались встречи с королевой в тайных покоях, и роль советника свелась к редким беседам насчет слухов и новостей, которыми делилась Наурика. Мало-помалу Юлиан обрастал уважением, благами, доверием, и за те годы, что здесь провел, он участвовал в жизни Иллы как его веномансер, поверенный, помощник управителя и возможный будущий хозяин особняка.
Поблагодарив раба, он направился уже в отдельную свою спальню, там сменил халат на шаровары и рубаху. Затем позвал Латхуса, который пребывал вместе с хозяином в малой гостиной, где сидел также посол Дзабанайя Мо’Радша. И отправился в путь.
Почти в полночь, скрытый серой завесой дождя, Юлиан надевал мягкие туфли и привычно омывал руки карьением, от которого сжигало кожу и сожгло бы, будь он человеком. По тайным коридорам веномансер дошел до заветной двери. Из-под нее лился свет.
Предвкушая приятную ночь в женских объятьях, Юлиан переложил плащ в другую руку, галантно улыбнулся и вошел внутрь.
Наурика лежала на кушетке, подбитой алыми тканями, утонув в подушках, и подпирала голову кулачком. Вид у нее был грозный-прегрозный, губы плотно сжаты, а брови — нахмурены. Но Юлиана было не обмануть. За свои полсотни лет он пусть и не познал женщин целиком, но хотя бы отчасти стал понимать их. И напускная суровость Наурики, которая привыкла, что все вокруг нее пляшут, ублажая, его только раззадорила. На столике были разлиты в графинах алая кровь и рубиновое вино. С улыбкой и хитрым взглядом Юлиан прошел мимо Наурики, словно ее и не было здесь, налил уверенным жестом себе напиток, принюхался и принялся смаковать. Затем он встал у окна. За окном неистово бился дождь, швыряя тяжелые капли в стекло.
Наурика вздернула бровь, как любила это делать, но смолчала. Она продолжала выжидать, не шелохнувшись. Наконец Юлиан отошел от окна, за которым разворачивалась мрачная картина, присел рядом с королевой и словно впервые обратил на нее внимание.
— Мне кажется, ты сюда приходишь выпить, — с иронией заметила она, — а не ко мне.
Юлиан промолчал, лишь ответно вскинул брови и хитро улыбнулся. Он продолжал смаковать кровь, и в глазах Наурики скрытое недовольство женщины, с которой играют, сменилось неким животным восторгом.
