— Никто меня еще не сравнивал с курицей, — хохотала она. — Право же, ты хоть и из простых, но умеешь делать незатейливые, но хорошие комплименты, какие бы не смогли сделать даже самые отпетые придворные прихвостни. Курица, меня назвали горячей курицей!
И, смеясь, Наурика вдруг сняла со своего пальчика серебряное колечко с красивой жемчужиной, выловленной из Дассиандры, и вложила в руку любовнику.
— Ох, Юлиан, Юлиан… Прими. Возьми кольцо. Это мой дар тебе. Я буду рада, если ты будешь носить его под рубахой на груди.
— Спасибо, Наурика. Уж не значит ли это, что я снова продлен в качестве Вестника еще на один год?
— А у тебя остались сомнения?
— Вдруг я чем не угодил королевской особе.
— Если бы ты не угодил, то не лежал бы здесь и не улыбался так нагло. А еще я желаю, чтобы ты был на свадьбе моего сына и стоял вровень с отцом, а не сзади, как слуга, — произнесла королева.
— Я просто веномансер, Наурика, о чем все почему-то забывают.
— К свадьбе ты не будешь им.
— На все воля достопочтенного Ралмантона…
— …Над которым стоит королевская священная власть, дарованная нам теми зернами Праотца нашего, Прафиала, что дал нам право следить за сим миром. И я сделаю, Юлиан, так, чтобы к свадьбе ты стоял рядом с отцом. Законным отцом!
Юлиан лишь покачал головой, разглядывая, как растет решимость в глазах Наурики. Она была женщиной осторожной, спокойной, вдумчивой, но если вбивала себе что-нибудь в голову, то избавиться потом от навязчивых мыслей не могла, пока не претворяла их в жизнь. «Не смей спорить с ней!» — наказывал Илла и грозил пальцем, и Юлиан понимал, что с Наурикой, если ты не ровня, спорить было бесполезно.
С рассветом он лениво выполз из-под одеяла, пригревшись там в обнимку с теплой, ласковой женщиной, и посмотрел в окно, отодвинув гардины. Дождь прекратился. Юлиан жадно залюбовался белоснежными мраморными статуями Праотцов, омытыми ливнем. Элегиар еще тонул в предрассветном сумраке, сером и мглистом, но издалека начинали доноситься уже скрип ворот, хлопанье дверей и шаги горожан. Город внизу медленно просыпался, чтобы в один момент стать шумным и многолюдным. Солнце вот-вот должно было залить ярким светом позолоченные символы власти, которые держали в руках Праотцы.
Наурика проснулась, когда почувствовала прохладу от отодвинутого одеяла. Она сонным взглядом посмотрела на Юлиана, тот прислушивался к потайной двери.
— Почти рассвет… — заметил он, одеваясь.
— Останься еще ненадолго или хотя бы не торопись. Считай это приказом, — улыбнулась лениво она. — Мне хочется в кои-то веки посмотреть на тебя при свете не в коридорах дворца, а здесь. Рабыня тоже не явится сюда до рассвета, да и перед тем, как зайти, будет ждать моего позволения.
Она поднялась с постели, нагая, поежилась от холода, ибо камин был не растоплен, хотя злые ветра и череда дождей уже терзали Гагатовые равнины.
— А как же твой дражайший супруг? Ты же спишь с ним в одной комнате.
— Но в разных постелях…
Наурика повела покатыми плечами и надела спальную рубаху, чтобы не замерзнуть, затем поправила растрепавшуюся от ночи толстую косу.
— Мой супруг остыл к жизни, Юлиан, и его больше не интересуют ни постель, ни тем более женщины.
— Все женщины?
— У него нет любовниц.
— Быть не может. Каждому мужчине нужна хотя бы изредка женская ласка, как цветку солнце.
— Он больше не желает женщин… Он мог бы их иметь, будучи королем, но не возжелал… Слепота ослабила его. Морнелий… Он просто устал. Он уже не тот, кем был в молодости.
Наурика вздохнула, и ненадолго в ее глазах разлилась такая печаль, близкая к слезам, что у Юлиана появилась мысль, как же сильна была ее любовь к мужу. Хотя когда королева отвернула свое лицо, печаль сменилась ненавистью.
— Мой муж — уже давно не мой муж, — прошептала, сдерживая ком рыданий в горле, она. — Я давала обещание любви одному мужчине, которого действительно любила, но родила пятерых детей совершенно другому…
— Мы меняемся с годами, Наурика. Что поделать.
— Я не о том… Совсем не о том…
Раздались шаги в коридоре, и Латхус три раза коротко постучал в дверь. Пора было уходить, несмотря на просьбы. Накинув плащ, Юлиан попрощался с королевой, настроение которой испортилось, поблагодарил ее еще раз за кольцо, прижал подарок к груди и покинул тайные покои.
Когда вдалеке показался особняк, ютившийся на спокойной улочке, рассвет уже ясной и нежно-желтой полосой расчертил горизонт. Гудел город. Однако в особняке было тихо. Охрана на воротах сказала, что посол недавно отбыл. Значит, раз всю ночь двое придворных просидели в гостиной, старик Илла займется лечебными процедурами, как только выспится. В последнее время он стал пропускать визиты во дворец, а после настойчивых попыток убить его и вовсе работал из дому, то и дело отправляя посыльных.
Юлиан собирался уже было улизнуть в город, чтобы проверить портного и Уголька, но его окликнул Хмурый, арендованный им раб.
— Вас ищут. Велели зайти к хозяину.
— Понял. Приготовь пока мне костюм в город.
— Как обычно, невзрачный?
