Дайрик лишь лениво дернул плечами, понимая, что старик не желает пускать по стопам Вицеллия своего раба, о котором все уже знали, что он — сын Иллы Ралмантона.
Повозка остановилась у ворот особняка советника. Консулы выбрались наружу и под вой ветра спешно исчезли в проеме двери. Холодные порывы бросались на окна, и весь дом трясся от основания до крыши. Зимы в Элегиаре не баловали ни снегом, ни крепким морозцем, но были щедры на лютые ветра, которые разгонялись на равнине.
Юлиан, словно тень, последовал за господами и сел рядом с Иллой, который благодушно позвал его. Чуть погодя явилась прелестная суккуб Лукна, звеня украшениями, и ее голос песнью разнесся в особняке. Пела она нежно, спокойно, потому что характером была покорна, не как Сапфо. Чуть погодя к ней присоединились и другие дети Зейлоары: флейтисты, лютнисты и модный менестрель Парфоло.
Дайрик Обарай, лежа на подушках, наконец отстегнул золоченую маску в виде коры и вновь показал свое лицо. Теперь Юлиан смог разглядеть его в ясном сознании. К его удивлению, Дайрик был моложе, чем казалось поначалу, потому что маска сильно приглушала его голос, делая старше. Правая половина лица: смуглого, обрамленного остатками каштановых бакенбардов, — была сожжена какой-то мощной кислотой. Тонкие губы укрывала темно-розовая корка, а ухо и часть волос и вовсе отсутствовали. Что же это, последствия неосторожного обращения с карьением?
Да, вероятно, карьений, думал Юлиан, ибо он так же когда-то сжег на лице кожу до мяса, когда по ошибке залил для разведения воду в кислоту, а не наоборот. Тогда карьений резко нагрелся и выбросил облако разъедающего пара в лицо незадачливому веномансеру, отчего тот ослеп на один глаз на добрый месяц. Надо ли упоминать, как безудержно и зло хохотал Вицеллий Гор’Ахаг, наблюдая за страданиями своего ученика? Лить кислоту в воду — вот золотое правило, запомнил на всю жизнь Юлиан. Но у него, к счастью, все зажило, а вот лицо Дайрика носило на себе пожизненный отпечаток его ремесла — ремесла опасного, не прощающего ошибок.
Дело близилось к вечеру. Ветер усилился и ревел в трубах, пока флейтисты пытались перебить его яростный рев музыкой. Зажгли сильфовские лампы. Наконец Дайрик Обарай поблагодарил за прием и покинул особняк вместе со свитой. Ему помогли подняться в прибывший паланкин рабы, и, потерявшись за занавеской из темной ткани, королевский веномансер отправился во дворец, в Ученый приют, где и жил. Чуть позже исчезли и музыканты.
Уже в ночи лекарь Викрий взялся за хозяина, и чуть погодя тот уже лежал в мягком халате на диване. Обмотанный бинтами Илла, пока горячая мазь грела тело, не переставал буравить Юлиана грозным взглядом. Тот же не понимал причины такого пристального молчаливого внимания. В конце концов он спросил:
— Я могу быть свободен, достопочтенный?
— Нет. Обмойся быстро в бане, переоденься в лучшее и возвращайся.
Удивившись, Юлиан пошел исполнять приказание. Для него нагрели баню, и, отмыв кровь, что была даже на волосах, он спустя полчаса переоделся и, сухой и чистый, вернулся на диван. В голове еще стоял зыбкий туман из-за обилия выпитой крови, а перед глазами проплывали образы убитых девственниц.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Илла.
— Достаточно хорошо.
— Еще пьян?
— Немного.
— Но сыт?
Юлиан кивнул.
— Они не должны были тебя поить до опьянения… Но чертов Симам снова забыл все договоренности…
Пока Илла, будто сомневаясь в чем-то, чесал подбородок в раздумьях, в коридоре зашумели. В гостиную стремительно вбежал молодой майордом и поклонился с письмом в руках.
— Хозяин! — сказал он в спешке. — Из дома почтенной Маронавры прибыл посыльный!
Илла Ралмантон торопливо приподнялся с дивана, отмахнулся от лекаря и впился глазами в послание, которое уже проверял Дигоро. Тот надломил красный сургуч, снял обвивающие бумагу золотистые ленты и припал носом к бумаге, следом привычно облизав пальцы. Чуть позже советник уже внимательно читал послание, которые было… пустым. Краем глаза Юлиан увидел совершенно чистый пергамент.
— Сожгите, — скомандовал Илла слуге, потом обратился к своему протеже: — А ты следуй за Латхусом! И слушай его!
Юлиан нахмурился, поднялся, взял в руки поданный камердинером плащ, серый и безликий, закутался в него и вместе со стражем ступил за порог дома. Куда его ведут? Он не знал, но вспоминал, каким острым взглядом старик Илла глядел на конверт, пропечатанный красным сургучом. Уж не был ли факт послания важнее самого письма?
Где-то вверху громыхнуло, и небеса разверзлись ливнем. Юлиан вцепился в шаперон, чтобы его не унесло ветром, и быстрее пошел за Латхусом. Тот неумолимо двигался в завесе в сторону звездного перекрестка, затем зачем-то нырнул на тихую улочку. Спрашивать наемника о чем-либо было бесполезно. И Юлиан молча следовал за ним. Что же задумал Илла? Сгорая от любопытства, Юлиан все шел и шел, пока головорез не свернул из проулка, прозванного Угловым, к стене. И направился вдоль нее, пока не вышел к хозяйственным воротам дворца, в стороне от аллеи Праотцов и главного входа.
