— Я тоже не ожидал увидеть женщину, чья благопристойность известна во всем королевстве… — парировал Юлиан. — Все мы порой ошибаемся.
И он тут же прикусил язык, понимая, что сейчас эти полупьяные речи могут довести его до виселицы. В ответ Наурика поднялась с кровати, вспыхнув лицом, но тут же потушила в себе негодование и сжала губы.
— Ты что себе позволяешь, Вестник? — ледяным голосом произнесла она. — Ты как смеешь разговаривать с королевой? Из какого свинарника тебя выпустили?
— Разве же с королевой я говорю, а не с почтенной Маронаврой? — не выдержал Юлиан.
Наурика воззрилась на него жестким взглядом, но ее трепещущее в груди сердце, которое слышал Юлиан, доказывало, как порой обманчивы ледяные глаза. Он рассмотрел под пышным платьем, оказавшимся нижней рубахой, изгибы женственного тела, помялся и переложил плащ с размотанным шапероном на спинку дивана, а затем сбросил грязные сапоги. И сделал шаг к королеве.
Его одолели сомнения. Но он знал, что если прямо сейчас уйдет, то не сносить ему головы от Иллы.
Наурика продолжала стоять замерев, с бледным, но решительным лицом и гордой осанкой. Но такая беззащитная, без шаперона, массивной короны и громоздких парчовых одежд, обрамлявших ее величием с головы до ног. Она глядела вверх, на подошедшего мужчину, на лице которого блуждала загадочная улыбка. Юлиан развеселился. Его опять охватил пьяный азарт. Он читал на лице королевы то растерянность, то сомнения, то страх. Сквозь ее темное платье проглядывали очертания налитой груди, и он потянулся рукой к завязкам с бахромой, но Наурика, обретя подвижность в теле, протянула ему руку.
— Начни… — голос ее с легкой от волнения хрипотцой, — начни с ласк.
Юлиан уставился на машущую перед ним ладошку и усмехнулся, отчего Наурика побледнела, потом покраснела, и продолжил распутывать завязки.
— Я… Я тебе сказала. Начни с ласк, — снова проговорила она. — Я знаю, что мне нравится.
— Так если знаете, как вам лучше, то, может, и мужчина вам не нужен?
Наурика впервые не нашла что ответить. Платье упало к ее ногам, и Юлиан рассмотрел мягкие пышные бедра, совсем небольшой животик, такую же пышную грудь и покатые плечи. Она совсем не была стройна, точно юная девица, но обладала своей созревшей красотой. Под пристальным взглядом Наурика притихла. Юлиан погладил ее плечи, коснулся грудей, не знавших, что такое кормление дитя из-за толпы нянек и кормилиц, скользнул пальцами по бедрам, оставив от прикосновения на коже ямки, прямиком к вожделенному треугольнику. Желание охватило его, и он, поцеловав почтенную Маронавру, все-таки решил познакомиться с ней поближе и стал раздеваться.
Она лежала рядом, глядела в полутьму под балдахином и загадочно улыбалась. В комнате было прохладно, но разгоряченная Наурика сдвинула тяжелое одеяло, чтобы остудить свое мягкое тело. Затем перевернулась, обняла белыми руками подушку, легла на нее грудью и взглянула на лежавшего рядом Юлиана. Глядела она хитро, едва прикрыв веки. Вампир же прислушался к потайному коридору, где стоял Латхус, и перекатился, покинув пышную и высокую кровать.
— Куда ты? — спросила Наурика.
— Мне пора.
Уже застегивая жилет, он обернулся. Разглядел в ночи, рассеянной светом лампы, нежное тело королевы, вспомнил его податливость. И обрадовался, что, как дурак, не вернулся к Илле, чтобы получить наказание за отказ.
— Ты должен остаться здесь до рассвета, — Наурика различила иронию в ответе. — Таков уговор с твоим отцом.
— Разве я не должен был по уговору удовлетворить ваши желания? Вы устали и, кажется, довольны. Или вам мало?
— Но на улице ливень…
— Я был рад познакомиться с вами, почтенная Маронавра. Прощайте.
— Прощайте? — Наурика обиженно вздернула бровь. — Прежде чем ты покинешь комнату, я хочу услышать от тебя извинения.
— Да, прощайте.
Юлиан отворил дверь и ушел, не оглядываясь на мягкую фигурку в объятьях пышных одеял. У лестницы его уже ждал Латхус. Они вдвоем спустились к комнате с бельем, где Юлиан заметил, что следы сапог кто-то отмыл, скрыв тайную тропу к двери в стене. Однако вокруг не было ни души — дворец еще спал. В окна плескало дождем, снаружи выл и яростно кричал ветер.
Они вернулись той же дорогой к особняку. Особняк был темен, и веномансер вначале счел, что Латхус позволит ему вернуться в спальню. Однако вместо этого наемник пошел к малой гостиной на втором этаже. Там, в глухой комнатушке без окон, на диване лежал в халате Илла Ралмантон, и весь его облик говорил о том, что он не в духе. Юлиан склонил голову в почтении и замер, видя, как злоба в глазах Иллы выросла до невероятных размеров. Дверь гостиной захлопнулась. Тамар потер лампу, и морщины на лице советника стали отчетливее и глубже.
— Ты, верно, раб, счел, что имеешь в этом доме права? И смеешь противиться воле хозяина?
Юлиан вздохнул. Он не понимал, каким образом старик Илла уже узнал о его разговоре с Латхусом, ибо наемник все время простоял за дверью, слушая. Или дело в магических камнях? Чертовы камни… Этими же камнями тогда разоблачили гневные речи Сапфо с год назад.
— Отвечай! — заскрежетал Илла Ралмантон.
