Справа в воздушных, будто пышное облако, одеждах разлегся в кресле человек в маске старика. Его окружали маги. Значит, архимаг, с придыханием решил Момо, который чувствовал страх перед демонологами. Великий Абесибо Наур, Ловец демонов! И Момо на всякий случай отвел от него свой взор, боясь, что могущественный владыка над магией вдруг выделит его среди толпы.
Сбоку от архимага восседала высокая, крепкая фигура ладно скроенного мужчины в доспехах. Лицо военачальника Рассоделя Асуло укрывала маска волка, ибо он был оборотнем.
И тут Момо пошатнулся. Пошатнулся он от того, что увидел Юлиана. Тот находился прямо за советником, и рука его по-свойски покоилась на спинке его кресла. Советник что-то говорил ему, ибо его взор был обращен назад и губы шевелились, а Юлиан, склонившись, кивал и соглашался.
Сегодня вампир был одет куда богаче обычного. В добротных шароварах, с обшитой древесными орнаментами пелериной, с шапероном с длинным отрезом, обвившимся вокруг шеи шарфом – он стоял без страха среди грозных фигур на помосте и после беседы с жутким советником стал переговариваться с каким-то важным пузатым магом, стоящим чуть поодаль.
Но Момо испугало даже не то, что слуга Иллы Ралмантона оказался не просто его слугой, а приближенным. Нет, он в ужасе смотрел прежде всего на Барбаю. Уж не заметила ли она, что ее возлюбленный стоит на площади?
Однако тут гулко запели трубы. Под одобряющий глас толпы с севера по широкой мостовой подъехала подвода. Из нее стражники вытолкали копьями трех нагов: двух молодых и одного старого. Тела их были жутко изуродованы, а у Шания Шхога так и вовсе отсутствовал один глаз после «не очень деликатных допросов» советника. Следом за нагами из повозки достали уже почти сгнившее тело, в котором нельзя было даже опознать: мужчина это или женщина. Тело водрузил на спину смуглый раб и потащил его к виселице, хотя трупу эта виселица уже ничем более страшным, чем то, что с ним уже произошло, не грозила.
Облаченные лишь в рубахи наги с понурым видом поползли по лестнице к виселице с завязанными за спиной руками. Сломленные, униженные и покалеченные.
Стража подталкивала их к помосту, в то время как консулы переговаривались между собой. Архимаг напряженно смотрел на истлевший труп, на шею которого демонстративно стали накидывать петлю, придерживая.
Момо не сводил взора с прачки, но она еще не заметила Юлиана. Надо срочно что-то делать. Иначе все пропало!
– Барбаюшка, – дернул ее за рукав юноша. – Пойдем отсюда!
– Совсем глупый, что ли?
– Ну пошли.
– Я только пришла!
– Там Галь вот-вот вернется, как чувствую. Барбаюшка!
На помост к трем согнувшим спины нагам и одному мертвецу вышел вестник. Он откинул красивым жестом черный плащ с золотым древесным рисунком, развернул свиток, и звонкий голос наполнил площадь, забитую простонародьем. Барбая отмахнулась от юноши, как от назойливой мухи.
– Жители Элегиара! Перед вами – четыре изменника, посягнувших на святость жизни короля и его семьи, что есть посягательство на самого Прафиала! Изменники эти: Шаний Шхог, двое его сыновей, Хадриан Шхог и Фэш Шхог, а также Мартиан Безымянный. Изменники приговариваются к публичной казни через повешение. Есть ли, что сказать вам, дети Праотцов? Или, быть может, вы желаете помолиться отцу вашему?
Наги молчали. Лишь склонили головы и закрыли глаза, когда на них накидывали петли виселицы, отстроенной в виде дерева. Мертвеца держали двое стражников, пыхтя, чтоб он не развалился раньше положенного. Толпа замерла. А чуть погодя открылся люк, и изменники провалились в него, в объятия смерти. Пока мертвый Мартиан, в котором уже невозможно было узнать сына Абесибо Наура, висел безжизненной тряпкой, наги качались вверх-вниз и влево-вправо, трепыхаясь. Шеи у них были крепкие, но и это не спасло их от смерти. В конце концов синюшные лица замерли, а змеиные тела перестали корчиться.
Толпа взбудоражено завопила, но даже сквозь эти радостные вопли стал просачиваться негодующий ропот. Кто-то, попавший под увеличение налогового бремени уже для простого люда, выкрикивал унижения. Ропот стал расти – и вот будто пчелы в улье загудели.
И только когда консулы стали подниматься и величественно спускаться с помостов, чтобы вернуться в безопасный Золотой город, Барбая вдруг увидела Юлиана. Он следовал рядом с Иллой Ралмантоном и сел вместе с ним в паланкин, пока не пропал за черной, тяжелой шторой.
– Что? Галь? – не поверила прачка, различив знакомый облик.
Юлиан отодвинул штору, чтобы поздороваться с одним из верховых аристократов. Прачка убедилась – вот он, вот он, ее возлюбленный! Но Момо тут же вцепился в порывающуюся броситься к паланкину девушку.
– Нет, стой, Барбая! Не надо!
– Да отстань ты! Галь! Галь!
– Это не Галь!
– Да отвали уже! – закричала Барбая и кинулась к помостам и мимо них, к Юлиану. – Галь, любимый!
