– Мы можем вдвоем сходить! Я… – Момо вмиг перестал чувствовать боль в боку, и показалось ему, словно выросли у него за спиной крылья. – Я тоже пройдусь. Долго лежал, знаешь ли. Надо пройтись, вот!
Барбая скользнула презрительным взором по немытым космам Момо, его некрасивому лицу, еще в чем-то детскому телу: вытянутому и с узенькими плечами. Прачка поморщилась от тоненьких усиков над губой юноши, фыркнула и поднялась из кресла.
– Да нет уж, спасибо! – заявила она.
Но Момо, не слыша, уже натягивал легкие чулки и, морщась, крепил их ремешками к поясу на талии. Затем с трудом надел шаровары. Он, закрыв дверь на ключ, заковылял за стремительно удаляющейся девушкой и догнал ее уже на улице.
Барбая, оглянувшись, нахмурилась, но шаг не ускорила. Ей пришла в голову мысль, что если она будет плохо обращаться с племянником Галя, то Галь на нее обидится. Но, право же, думала прачка, до чего же нескладный этот племянник – ни красоты, ни стати дяди. Уродец, одним словом. И взгляд, как у коровы.
Момо догнал Барбаю и, со страстью разглядывая ее тонкую талию, округлые бедра и высокую грудь, постарался взять ее по-свойски под руку, как привык. Они так часто гуляли под рожковыми деревьями у прачечной ее двоюродного дяди. Он любил гладить ее шершавые, покрасневшие от работы руки, целовал их, припадал к ним губами. Однако прачка, возмутившись, лишь вырвалась и отодвинулась.
– Кстати, меня зовут Момо!
– Ну и что с того?
– Так ты не забывала о своем любимом Гале?
– Почему я должна забыть о нем? – спесиво ответила Барбая.
Пара слилась с толпой, которая рекой потекла в сторону Западной площади. Солнце уже высоко встало над Элегиаром. В улочках колыхалось удушливое тепло – начиналось лето. Ярко пестрели красные бугенвиллии на магазинчиках. Где-то впереди мелькал белый чепец тетушки Карцеллии. Она проталкивала своим пышным бюстом толпу.
– Барбаюшка, дядька мой может надолго исчезнуть, – начал снова Момо. – Он порой так и исчезает, на недели или месяца. А вот без него ты как вернешься домой?
– Не твое дело.
– А кто тебя проведет до Фортьевых прачечных? Или брат твой смог устроиться здесь в кузнечный цех на Кожевенной улочке?
– Я сама дойду!
– Опасно же.
– Не твое это коровье дело. А откуда про брата моего знаешь?
– Дядька рассказывал, – улыбнулся юноша. – Но я это к чему… Время темное сейчас, Барбаюшка. А ночью упыри только и успевают с тракта народ тянуть. Куда же тебе одной? Скушают. Давай я тебя проведу домой!
– Вот еще, фи, – с раздражением отозвалась прачка.
И Барбая нахмурилась, раздумывая, как бы избавиться от этого прыщавого, наглого мальчишки. Один его вид внушал ей презрение. В это же время Момо глядел на нее с немым восхищением, чувствуя, как счастье наполняет его только от того, что она рядом.
– А дядька твой ничего мне не оставлял? – спросила через время Барбая. – Колечка там какого-нибудь, гребешка аль заколочки?
Момо с грустью вспомнил утерянное колечко, которое, вероятно, выскользнуло из его рук в тот день, когда напали убийцы. И качнул головой, сказав пристыженно:
– Не оставлял, Барбаюшка…
Наконец, показалась площадь. Она уже заполнилась людьми и нелюдями. Толпа в ожидании смотрела на пока еще пустой помост, над которым тихо покачивались петли виселицы. На другом помосте, окруженном волшебным щитом, уже восседали роскошно одетые консулы, многие из которых были в масках.
Момо, зажав бок, почувствовал, как тупая боль растеклась вглубь, и попробовал приподняться на цыпочки, чтобы разглядеть правителей. Все-таки нечасто увидишь такое, ибо торжественными казнями люд не баловали. Обычно аристократы вешали своих же в господском районе. Здесь на площади они появлялись изредка – только по великими праздникам и событиям. Видимо, сейчас было одно из них.
Любопытный юноша стал разглядывать сначала короля Морнелия Слепого, лик которого укрывал платок, и его отпрысков, сидящих тут же. Затем остановил свой взор на величественной королеве Наурике Идеоранской, которая утопала в пышных одеждах, обнажающих только ее круглое белое лицо. В народе говорили, что она прекрасна, как лебедь, даже несмотря на свои сорок лет! Однако Момо, привыкший к особам его возраста, счел, что королева не стоит отпущенных в ее сторону хвалебных отзывов. Ему она показалась безвозвратно старой, как кажется старой, дряхлой и готовой к прыжку в могилу всякая женщина старше тридцати лет, когда предстает перед юношей.
Оторвавшись от благочестивого облика королевы, Момо стал смотреть на важных консулов в креслах.
Вот с краю сидел нахохлистый ворон в мантии – Кра Черноокий, радетель над казной и сводом законов. Лоб и клюв его украшала золотая сеточка. Рядом с ним Момо увидел консула в черной маске в виде коры платана. Изящные его руки укрывали символы веномансеров, и юноша догадался, что это – королевский веномансер Дайрик Обарай.
