– Это будет священная война, Юлиан, во имя великого отца нашего Фойреса! Но разве же мы уже не обречены на победу, когда нам благоволят силы свыше? Как послал он нашему королю в дни отчаяния Упавшую Звезду, так пошлет и в этот раз свой знак, чтобы выказать нам одобрение сожжения земли неверных! Мы вырвем их сердца, перед этим заставив покаяться в том, что они бросили вызов нашим богам!
Юлиан вспомнил жертвоприношения в храме Гаара. Сколько крови было пролито во имя несуществующих богов, а сколько еще будет? Припав губами к кубку, он поморщился от воспоминаний убитого раба и неодобрительно качнул головой в ответ на свои же размышления.
– Испокон веков все эти знаки войны находят при желании в каждом дыхании природы, лишь бы оправдать кровопролития, – шепнул он. – Что северяне, что южане… И даже ноэльцы с их природными дюжами…
– Ты так говоришь, словно тебе не любы и твои боги!
И Дзаба вдруг замер. Только сейчас к нему пришла догадка, что он страстно пытался доказать существование бога Фойреса тому, кто не верил и в своего. От этой мысли он едва не вскрикнул от удивления:
– Погоди! Ты не веришь даже в своих ноэльских дюжей?
– Увы, – Юлиан печально улыбнулся.
После такого Дзабанайя взглянул на своего собеседника, как на прокаженного. Соседи его земель верили в разных богов, проливая кровь друг друга лишь за то, что вера их была различна. Но они верили, причем неистово! Юронзии поклонялись песчаным богам, окропляя свои пустыни кровью и веря в славную жизнь после смерти. Сатрий-арайцы приносили жертвы гарпиям, мечтая, чтобы те унесли их к праотцам в небеса. Мастрийцы верили в Праотцов, но более всего любили Фойреса, а эгусовцы – Шине. Однако нигде и никогда Дзабанайя не встречал того, кто не верил бы ни в одного бога.
– Но почему? – прошептал посол пораженно. – Как можно не верить ни во что?
– Вот так. Не смотри на меня, как на безумца. Хорошо! Я расскажу тебе одну историю, может, она прольет свет. Когда я был ребенком, то дружил с Вларио, который был мне сродни родного брата. Отец Вларио был жрецом и молился богу… то есть богам и любил их всем сердцем. Он часто говорил, что боги всегда помогут тому, кто их чтит, исполняя заветы. А потом Вларио погиб вместе с его отцом-жрецов в огне, когда вспыхнул храм… – и Юлиан умолк, вспомнив свою прошлую жизнь. Вспомнил он и родного отца, который также умер в том ужасном пожаре. – Но почему бог допустил, чтобы его почитатели погибли такой жуткой смертью в его собственном храме? Почему люди, неистово веря, умирают от голода, холода, демонов? Почему войны забирают жизни даже самых малых, которые еще не могут бога ни любить, ни ненавидеть? Я имел возможность путешествовать на север, пусть и недолго… Я видел все эти ужасы и там, где властвует единый Ямес, и в землях, где чтут природных дюжей, и даже здесь. Мир везде одинаково жесток и ужасен, Дзаба, и его ужасность не зависит от выбора божества. Так есть ли тогда эти самые боги?
– Ах, ложные божества, – Дзаба выдохнул. – Это все ложные божества, Юлиан! Твой друг и его отец молились неверным богам! Бедные люди, они были одиноки со своими ложными и лживыми богами… Заблудшие души… Истинная вера – только в Фойреса. Фойрес чтит своих детей, но не обещает тем, кто любит его, все земные блага. Он не обещает сохранить их жизни или дать им привилегии. О нет, он мудр! Он дарит упокоение не телу, а прежде всего душе! Ты ведь одинок? Признайся!
– Нет, я не одинок. У меня есть она.
– Кто? Кто она? – и мастриец догадался и протянул. – Ах, кельпи?!
– Да.
– И когда ты рядом с ней, ты счастлив?
– Да, – кивнул Юлиан и прикрыл глаза, ненадолго представив себя на берегу озера.
– А когда покидаешь ее? Так ли ты счастлив тогда?
И Дзабанайя хитро поднял брови, желая этим вопросом поймать своего собеседника. Однако Юлиан лишь нахмурился и пожал плечами. Ему было не привыкать пребывать в одиночестве: и из-за его сущности, когда опасно приближать к себе кого ни попадя, и из-за того, что он привык быть один еще с детства. Но спорить с послом до победного конца у него желания не возникло, потому что чувствовалось, что тот в вопросах веры не так улыбчив и мягок, как в других.
– Одинок. Вижу, что одинок! – так и не дождался ответа мастриец. – А если бы ты верил в Фойреса и внял мудрости его пророков, то на твою душу снизошла бы благодать. О, знаешь, а я никогда не одинок, потому что даже брось меня в самую темную пещеру связанным по рукам и ногам… Даже в этой пещере, где не будет водиться ни единой души, я не буду одинок. Ведь со мной будет Фойрес! В моем сердце!
– Дзаба… – Юлиан качнул головой.
– Опять не веришь. Хорошо, я докажу тебе! Теперь ты не оспоришь мое утверждение! Ты слышал о пророчестве Инабуса?
– Нет, – и собеседник устало вздохнул.
