Филипп еще немного порасспрашивал Генри, этого простого мужчину, сохранившего в свои, как оказалось, шестьдесят семь лет юношеское умение удивляться и восторгаться по-детски. Два старейшины провели у берега реки, наблюдая за пробегающей мимо ребятней, суетливыми женщинами, занятыми рыбаками, пару часов, до полудня. Генри поведал всю свою жизнь, и с каждым сказанным словом графу казалось, что говорит он с копией Уильяма, разве что еще более наивной и простодушной. Тот же взор, та же вежливая манера речи. И Филиппу становилось не по себе, что два дара в одинаковом возрасте получили столько два похожих друг на друга мужчины. Встреться Уильям и Генри друг с другом, они бы точно завели дружбу, найдя много общих тем, думал напряженно граф.
– Так ты сейчас, получается, целиком на содержании Ярвена? – спросил Филипп.
– Я… Да, увы, господин Тастемара. Я не беру с нищих за лечение ничего, а богатые платят, но они ко мне захаживают не так часто, так что, выходит, моя деятельность, как любит выражаться господин Хиамский, убыточна и бесполезна. Да, господин Хиамский выплачивает мне немного даренов ежемесячно, и его швеи обшивают и меня. Но я стараюсь не досаждать господину. Право же, он занятой вампир, деловитый, и умеет считать деньги.
«Да, деньги он точно умеет считать», – усмехнулся про себя Филипп, разглядывая неказистый табард целителя. На тканях для Генри явно экономят, а он позволяет с собой так обходиться из скромности, считая, что заслужил и так слишком много. Кого-то это Филиппу напоминало, и граф нехотя и горько усмехнулся, почесывая обросший густой щетиной подбородок. На душе у него разлилась печаль, которая сменилась волнением. Зачем эти двое нужны Мариэльд?
Филипп еще недолго рассматривал Генри, скользил взглядом по скромному одеянию, лишенному украшений, кроме браслета, плотно сидящего на запястье и обхватывающего его. Он вполуха слушал целителя и думал, что делать.
Целью поездки Филиппа был сбор доказательств. Да, доказательства все были нематериальны, но графу достаточно и их: разговора с императором Кристианом, а теперь еще и с Листонасом, который подтвердил финансовые взаимоотношения Ярвена Хиамского с Ноэлем.
Теперь в планах у графа было отправиться к своим товарищам, которые смогли бы убедить Летэ фон де Форанцисса испить крови Филиппа под действием Гейонеша. Гейонеш считался позорным обрядом, и его применяли только в исключительных случаях, чаще – против изменников и убийц старейшин. Гейонеш распахивал душу и мысли перед всеми выпившими крови, обнажал страхи и пороки, которые многие бессмертные скрывают, стыдясь. Не имея больше возможностей, Филипп был готов обнажить все внутренности перед Летэ – лишь бы он увидел то, что видел граф. Лишь бы понял, что Мариэльд – вероломна. Лишь бы помог вернуть Уильяма до того, как планы касаемо него приведут в исполнение.
Наконец, Филипп кивнул, сосредоточенный, и поблагодарил Генри за приятный разговор.
– Передавай Ярвену мои приветствия, – сказал он.
– Как только вернется. Но он обещал вернуться нескоро, как уладит работу подразделения в Глеофии. Я даже не знаю, когда – не мое это дело…
– Хорошо. Прощай, Генри. И, пожалуйста, будь осторожен.
И Филипп энергичным шагом покинул берег речушки, а Генри заторопился к храму, где его ждало его призвание, которому он отдал всю жизнь. И когда граф скрылся за лачугами, теряясь на улочках городка Аутерлот-на-Лейсре, целитель улыбнулся. Ему понравился статный и благородный Филипп фон де Тастемара, и Генри, остро чувствующий благородство в чужих сердцах, как родной отклик, задумался. Уж не обманчивы ли те слухи, которыми оброс граф? Он, по словам многих, – безумец, болван и упертый вояка. Но сколь же много мудрости и усталости было в синих глазах Филиппа.
И когда Генри шел с этими терзающими его душу мыслями о том, как несправедлив мир, браслет на его руке вдруг задрожал. Задрожал столь болезненно, что Генри дернулся, беззвучно вскрикнув – мерзкая боль расползлась по плечу, отдала звоном в оттопыренные уши. Генри уже не раз приходил к мысли, что источником страданий становится этот браслет, подаренный Ярвеном, его опекуном. И если поначалу целитель не снимал эту мерзость по причине вежливости, потому что питал к банкиру очень теплые чувства, то со временем браслет будто бы вовсе уменьшился в размерах. И теперь от него никак не избавиться, не отрубив руку.
Право же, Генри привык к побоям, к боли – это неотъемлемый атрибут обучения в академии Влесбурга, но правильно ли рубить руку, чтобы избавиться от столь душевного подарка? Да и как ему лечить больных одной рукой? А как объяснить потом то, что вторая отросла заново?
И Генри терпел и терпел, хотя боль с каждым разом словно усиливалась. И так, ухватившись за подрагивающее на запястье украшение, он пошел, пошатываясь, к храму.
