– Летэ сам придумает ей оправдание, – усмехнулся Ольстер горестно. – Филипп, они, Древние, связаны друг с другом. Каждый живет ради чего-то. Право же, как же хочется сдохнуть уже после двух-трех сотен лет, когда все становится приторно и даже кровавые попойки не доставляют радости. И они, те, кто основал клан: Летэ, Пайтрис, Мариэльд, Горрон, Амелотта, – они цепляются друг за друга, как утопающие хватаются за тростинку. Ибо они друг для друга напоминание, что они все еще живы. Ты только подошел к той границе, когда твои душа и сердце требуют доказательств, что ты еще нужен здесь. Но у тебя есть дочь. Кстати, как маленькая Йева?
– Правит, – вздохнул его собеседник.
– Отчего же ты так тяжко вздыхаешь?
И Филипп поведал о том, как Йева приютила мальчика, да не простого мальчика, а человеческого.
– Ох уж этот род Артерусов! Снова нас ждет суд, – качнул головой Ольстер. – Тогда понятно, почему ты так усиленно цепляешься за мальчика, раз уж дочери твоей осталось так недолго.
– Не каждый младенец доживает до зрелости.
– Но ты чувствуешь, что этот-то доживет, да? И оттого чуть не прибил мальца? Но если она подобрала одного, то, даже убей ты его, судьба мигом подкинет ей другого.
– Время покажет, – холодно отрезал граф.
Ольстер усмехнулся и всмотрелся в серое, низкое небо, вздохнув от того, что таким небо будет у него над головой в Филонеллоне весь чертов год.
– Что ж, мой друг, – сказал он. – Ты ищешь поддержки. И я окажу ее тебе, но, увы, иначе. Я не могу и не буду просить Летэ, ибо это бесполезно. Кто мы такие в его глазах? Кто ты, Филипп, возрастом лишь в полтысячи лет? Увы, но я дам тебе совет и надеюсь, что ты его примешь. Отдайся воле судьбы – и судьба даст тебе ответ. Отпусти Уильяма, отпусти Йеву. Ибо жизнь всегда распоряжается по-своему.
– Ольстер, послушайте…
– Не пытайся меня переубедить, Филипп. Знаю, твоей родовой напористости позавидует всякий, но здесь я своего мнения не изменю.
– Хорошо, друг мой… – блекло откликнулся граф, понимая, что Ольстер его не поддержит.
– Извини, что не помог. Но, право же, судьба всегда делает все так, как нужно ей. Я четыре раза растил наследника, чтобы отдать ему бессмертие и упокоиться с миром. И каждый наследник погибал, не дожив до передачи дара буквально чуть-чуть.
– Четыре? – Филипп помнил, что буквально с пять десятков лет назад Ольстер вел тот же разговор о трех.
– О да, мальчик Феолноро, я его подобрал, сиротку, когда переселялся в Бофраит. Решил уж было, что судьба дала мне шанс. Но стукнуло парню тридцать три, и его убили в одной из стычек с местными лордами. Зарубили, как свинью, стащив с коня и попав удачно топором по шее. Тебе порой не кажется, Филипп, что судьбы носителей одного дара похожи?
Тот смолчал и лишь нахмурился, а Ольстер продолжил.
– Я так стремился жить в тепле, меж ясенек, но уже вот три сотни лет я в вечных разъездах, ибо не умею я жить на юге со своими северными нравами. И вот я возвращаюсь, не знаю, навсегда ли, в Филонеллон. Как жили мои предки. Честно, я устал жить, ибо дерьмо это бытовое меня достало, люди осточертели, хочу я в сыру землю, что для меня стала матерью. Но сдохнуть не могу. Совет требует по закону, чтоб я наследника воспитал, но наследники мрут, как мухи.
– Я понимаю, к чему ты клонишь, Ольстер. Ведь ни один мой предок не дожил до шести сотен лет, – улыбнулся Филипп. – Но, боюсь, что не в этом дело, и не потому я так настойчив. Моя жизнь действительно подзатянулась, но мне пока рано уходить… Тогда, три десятка лет назад, я размышлял, не передать ли дар одному из моих приемных детей, но не смог.
– Подожди, подожди… И смирись с тем, что случилось. А провидение уже само пошлет тебе ответ. Ты уже наигрался с правлением, как в свое время наигрались и мы. Потому что я помню, как сотню лет назад тебя волновали лишь цифры, посевы, кони, налог и война, а теперь это тебе и в голову не идет. Если судьба решит, что тебе пора – ты уйдешь.
Обозы вместе с солрами волочились на север, и спустя четверо суток, заляпанные грязью и усталые, они все покинули пределы Бофраита и прибыли в Глеоф. Там беглецы заночевали на постоялом дворе «Золотом мече», выставив охрану. Но Ольстера более никто не преследовал, потому что барону тех земель донесли о неудаче слишком поздно и след помещика затерялся.
С рассветом Филипп стоял у кузни и наблюдал, как передние копыта его вороного, прозванного на Хор’Афе «Троркерон» – черное крыло, сначала очистили копытным ножом, а потом и подшили к ним ухналями подковы – подковы эти Троркерон потерял после боя у ясеневой рощи в Бофраите.
Около графа бегал туда-сюда маленький паж Жак, с интересом разглядывая на жителях чудные глеофские шляпы с широкими полями. Он не знал, как скоротать время, а потому то и дело теребил свой капюшон, свешивающийся своим зеленым краем через плечо.
