Пара в полном молчании, чтобы не привлечь к себе внимания, двинулась темными коридорами к жилой башне. Альяна чувствовала, как судорожно бьется в ее груди сердце, как трясутся ее руки – неужели она смогла решиться на это? А где-то через стену пили, вцепившись в шеи мертвых заключенных, тюремщики – отмечали рождение сына у Бирая. Служба в Таш всегда считалась для вампиров лучшим, что могло произойти в их жизни. Из-за отдаления крепости от города заключенных, умерших здесь, не посылали для продажи на рынки, а распределяли между тюремщиками, как оплату им и их семьям, которые обслуживали Таш. А потому кровь здесь порой лилась рекой.
Вверх по лестнице. Направо. И снова пролет. Пара без особых трудностей добралась до комнаты Альяны.
– Подожди здесь, – шепнула скромно девушка. Она, пусть и желая быть с Элроном до конца своей жизни, ибо сердце ее трепетало и любило с юношеской пылкостью, все же стеснялась мужского присутствия в своей спальне.
Альяна, волнуясь, открыла дверь, вошла внутрь и потерла крохотный сильфовский светильник над вещевым сундуком. Светильник был разукрашен птицами рух – их девушка очень любила рисовать еще с малого возраста. На своей узенькой кровати в мрачной комнате, которую отец всячески пытался украсить для дочери, Альяна нащупала под тюфяком котомку. Она распахнула ее и достала оттуда подготовленную записку отцу. Потом всхлипнула.
Ее неустрашимость перед последствиями стала иссякать с каждым пройденным шагом. И хотя она была готова идти за Элроном хоть в огонь, хоть в воду, но что-то там внутри, в душе, тянуло от чувства горести, как это бывает, когда не уверен, стоит ли отказаться от всего ради чего-то одного.
Пережив миг слабости, Альяна заботливо уложила записку на стол, пригладила ее, развернулась и неожиданно уткнулась в грудь Элрона. Она не слышала, как тот вошел. Глаза узника блеснули в рассеянном свете.
Рука Элрона скользнула вдоль платья, нахально забралась под подол и погладила вспыхнувшую девушку промеж бедер.
– Ты что, нам надо идти, Элрон… потом…
– Твой строгий отец ведь оберегал тебя от мужчин, да? – шепнул он на ухо девушке. – Но не смог тебя уберечь от самой себя.
– Элрон…
Узник жадно поцеловал ее, и разум Альяны затуманился. Она пыталась неуверенно сопротивляться, взывала к тому, что стражники в коридоре скоро проснутся, взывала к смене караула, взывала даже к возвращению отца, отчаянно прислушиваясь к каждому шороху в коридоре, но Элрон уже увлек ее на кровать. Треснуло платье, которое изголодавшийся мужчина, чтобы не возиться с завязками, просто разорвал. И Альяне лишь пришлось испуганно поддаться, когда ее тоненькое тело настойчиво придавили к матрацу.
– Нам надо… надо идти… – чуть позже прошептала она.
Альяна чувствовала приятную истому в теле, но налетевший свежий ветер из окна вернул ее в этот мир. Она все еще продолжала прислушиваться к звукам извне, а сама дрожала, как испуганная и зажатая в угол лань. А если их вдвоем обнаружат здесь? Альяна встретилась взглядом с хитрыми голубыми глазами Элрона. Тот притянул ее к себе, вдохнул запах ее каштановых волос, погладил по спине.
– Нам пора… – тихо повторила она. – Отец, он вернется… а они… они проснутся… Элрон.
Он по-хозяйски гладил ее, настойчиво ласкал, и прикосновения его стали Альяне вдруг неприятны. Они были излишне уверенными и грубыми. Она попыталась отодвинуться, но он не позволил.
– Ох, моя милая и нежная Альяна, как же незыблемы нравы, – прошептал Элрон, развязывая ленты вокруг ее горла. – Во все века вы, женщины, были жертвами плотских желаний. Наша история предписывает вам быть целомудренными, верными семье. Но как же часто вы, невинные и прекрасные, предавали родных отцов, матерей и братьев во имя призрачной любви, которая казалась вам единственной. Сколько войн было начато из-за вспыхнувшей любовью глупой девицы, сколько крови было пролито и сколько будет…
– Что… что ты такое говоришь, Элрон?
Теперь он говорил иначе. Не было больше в его голосе жалостливой искренности. Голос Элрона стал спокоен и холоден, словно снег, и одни лишь глаза хитро блестели в рассеянном свете. А потом его глаза вдруг вспыхнули черным цветом, кожа побледнела, и Альяна испуганно вскрикнула.
Горрон, прижав ее к себе, вцепился зубами ей в горло, которое обнажил ранее от лент. Альяна пыталась было сопротивляться, билась раненой птицей, боролась, пыталась закричать, но ей грубо закрыли ладонью рот. В конце концов, она почувствовала, как слабеет. Шея ее пылала пожаром боли, и девушка, угасая, медленно провалилась в вечную тьму.
Чуть погодя Горрон де Донталь оторвался от мертвого тела, элегантно поднялся с кровати и натянул шаровары. Кровь вампиров была много горше человеческой, неприятно вязкой на вкус, но выбирать не приходилось – нужно было восполнить силы.
