Он взял в руки кинжал, который ранее тихо опустил на пол, чтобы Альяна не заметила, и, бросив последний взгляд на растерзанное тело, которое лежало еще красивое, бледное и с застывшим взглядом, покинул коридор. Но направился он не к выходу. Путь его лежал этажом выше, где он выбил плечом закрытую дверь отца Альяны.
Совершенно спокойно и никуда не торопясь, Горрон выпотрошил все сундуки со старыми письмами, начал искать нужное. Пока не добрался до копии приказа из Элегиара о требовании схватить в порту купца, который прибудет на летардийском нефе «Франдирия-сильфия». В приказе было сказано, что узника надобно охранять и беречь, кормить не хуже прочих, а даже лучше, и заботиться о том, чтобы его ни в коем случае не подвергали пыткам. Увидев отправителя, чьей рукой была подписана бумага, Горрон улыбнулся.
– Значит, как я и думал, цель была всего лишь задержать, чтобы я не мешался под ногами? – шепнул он сам себе. – Вместо того, чтобы выплыть на нефе «Ехидна» из порта Глеофа, я инкогнито добрался до Морайи в Летардии, где убил торговца, заменив его, а потом втайне покинул север на другом судне. И прибыл я не в Ор’Ташкай, а в маленький порт неподалеку. Однако они узнали и это. Я был встречен целым гвардейским эскадроном… Значит, им все-таки подвластна сила провидения? Или настолько выверена и распростерта их сеть соглядатаев? И, самое важное, мне сохранили жизнь, как сохранили ее в свое время и Филиппу… Что ж… Сей жест можно расценить не как противодействие врагу, а как благодушное приглашение пообщаться. И я его принимаю! Жизнь становится много интереснее.
После Горрон с хитрой улыбкой достал спрятанные под кроватью накопления отца Альяны, о которых знала девушка, и, нырнув в сундуки с вещами, переоделся в приличный костюм. Взяв меч надзирателя, он вышел в коридор.
Там уже раздавался тяжелый грохот караула. Играючи повращав кистью, чтобы размяться, Горрон де Донталь дошел до угла, откуда должна была вынырнуть стража. Быстрый выпад клинком – один пал, как подкошенный. Не успел второй хватиться за тесак, как и его настиг удар лезвия. Горрон придержал падающее тело, привалил его к стене.
Затем тихо, как кошка, он спустился в хозяйственный двор. От удара в сердце моментально умер на сеновале конюх, а Горрон прошел в конюшни. Конь серой масти, один из лучших, был оседлан; герцог вывел его во двор и повел к воротам.
Где-то из глубин тюрьмы донесся далекий крик, который эхом прокатился по всему Ташу.
От ворот уже подбегали два стражника, которые услышали возню в денниках и хрип лошадей. Крикнув «сюда!» своим товарищам, которые еще искали сбежавшего узника в стенах крепости, они сразу же вдвоем напали на беглеца. Горрон с улыбкой парировал меч первого, увильнул от удара второго. Звон стали разнесся по двору.
Горрон ударил с полуразворота от бедра, не теряя второго противника из вида. Удар пришелся точно чуть ниже нагрудника, и, захрипев, первый осел на землю, схватился за пах в исступленном вое.
Второй позвал еще раз помощь, попытался увернуться от невообразимо проворного противника, но, не успев парировать финт, упал замертво. Меч разрубил его до сердца, погнувшись о металл нагрудника.
Вся эта схватка произошла так быстро, что не успели из дозорной башни высыпать еще четверо, а Горрон уже открыл створку ворот, вскочил на коня, и, отсалютовав мечом, ускакал в ночи к роще смоковниц.
Там он попетлял по тропе, путая следы, затем развернул коня и направил его размашистой рысью к Элегиару. Горрон устремился к разгадке тайны велисиалов с улыбкой на устах, с прищуренным взглядом синих глаз. Он устремился к Элегиару, воодушевленный и ощутивший вкус жизни. Под ним был хороший конь, на бедре висел плотный кошель с золотом, а к седлу был приторочен меч. Горрону вспомнилась его молодость, когда королевство его еще не тяготило, а за каждым поворотом таились смерть и приключения.
Всадник быстро пропал за горизонтом, растворившись в свежей осенней ночи.
В это же время тишину ночи прорезал звон колокола, оповещающий далекий город Ор’Ташкай и всю пустынную округу о бегстве опасного заключенного.
Момо проснулся ближе к полудню, когда на него сквозь ставни плеснуло водой. Зевнув, он сполз с топчана и недовольно почесался из-за клопов. Затем вслушался в шум дождя. Осень на элегиарских равнинах год на год не приходилась – то солнечная, бархатистая, то с промозглыми ветрами и дождями. И грохот снаружи подтверждал, что в этом году хорошей погоды ждать не стоит.
Ухватившись за топчан, Момо стал перетаскивать его ко внутренней стене комнаты. Так происходило каждый год. Зимой топчан ютился у глухих стен, вдали от сквозняков. По весне его двигали назад к теплу. А летом, когда знойное солнце уже с утра раскаляло улицы и поднимало ввысь удушливое облако нечистот, топчан перемещался вглубь – уж слишком у окна было и жарко, и гадко.
