И вот Юлиан потянулся к лежащей в подушках женщине, поднял ее, как пушинку, и Наурика уже лежала у него на коленях. Волосы ее, заплетенные в сложную косу, с древесными заколками между каштановых локонов, отливали шелком в рассеянном свете светильника. Юлиан находил свою прелесть в этой выглаженной магами, но зрелой красоте, в этих мудрых глазах Наурики, в которых переплетались опыт, ответственность и усталость.
Он неспешно потянул завязки платья, обшитого златом и серебром так, что оно походило на выходной наряд и стоило наверняка так же. Наурика лежала, и на ее лице блуждала томная улыбка. Ей нравилось, когда ее так медленно раздевали. Ей нравилось, когда ее раздевали и быстро. Она вообще поняла, что их с Юлианом желания часто совпадали, и знала, что продлит статус вестника на многие годы.
Наконец, плечи платья были спущены до живота, и северянин припал к почти обнаженной женщине, горячо целуя. И Наурика, растеряв всякое королевское величие, от такой страсти сама воспылала.
Чуть погодя они вдвоем лежали под пышным одеялом и слушали стук дождя.
– Как Бадба себя ведет? – прервав тишину, спросил Юлиан.
Наурика приоткрыла глаза, вынырнула из своих мыслей.
– Хорошо обучена, но балована. Правила этикета, которые вложили в ее милую головку, с трудом сдерживают капризность, – улыбнулась она. – Она то милое дитя, которое обещает стать примерной и достойной королевой, то маленький и злой демон.
– А Флариэль?
– Моему сыну принцесса пока малоинтересна…
– Ничего, до свадьбы созреет. И интерес к женщинам появится.
– Сомневаюсь, – ответила с усталостью Наурика. – Тем более свадьба-то скоро.
– Через три года…
– Нет, не через три.
И Наурика помялась, но затем, решив для себя, что Юлиан умеет молчать, шепнула:
– У Бадбы начались регулы.
– Так рано? Ей же всего десять.
– В ней юронзийская… дикая кровь. Юронзийские женщины рано взрослеют и рано могут беременеть.
– Но это может быть небезопасно, она же дитя: ни бедер, ни груди. Ранние роды зачастую заканчиваются плачевным образом, что ни входит в планы союза.
– Поэтому мы и назначили свадьбу через полгода. Бадба должна успеть… созреть. И чем скорее она родит нескольких сыновей, тем быстрее сможет покинуть спальню в Коронном доме.
– Ее и в сад не выпускают?
– Нет, – качнула головой Наурика. – Советник посоветовал не выпускать девочку даже из спальни, и мой уважаемый супруг согласился с его доводами. Она заточена в своей спальне, а сама спальня обложена слышащими камнями. Бадбе раз в неделю сменяют некромантские амулеты, они их носит по пять штук на шее: от ударов, от магических атак, еще от чего-то. Пол устлали коврами, чтобы, не дай богам, не споткнулась и не умерла. Спят с ней пять служанок и доверенные охранники Иллы.
– Раум? – спросил заинтересованно Юлиан.
– Возможно, я не знаю. Подозреваю, что много охранных мероприятий было проведено скрытно, Юлиан. Твой отец очень хитер. Даже я не знала о той подмене принцессы на мимика, так и здесь молчат… – и на лицо королевы легло неудовольствие.
– А иначе никак, Наурика. Если не предупредить действия противника, то союз порушится еще до свадьбы. В этом дворце слишком многие желают девочке смерти…
– Так. Все! Прекращай говорить о политике! – негодующе заявила Наурика. – Я понимаю, что ты – мужчина, а у вас на языке всегда одно: война, женщины, золото и интриги. Но ты здесь, Вестник, не за тем, чтобы вновь напоминать мне о королевских заботах! Мне и так от них уже тошно!
– И зачем же я здесь тогда, почтенная Маронавра?
Юлиан усмехнулся, увидев, как Наурика вскинула брови в ответ на встречную колкость. Он привлек ее к себе и поцеловал в шею. Вдохнул манящий аромат, ибо королева пахла чистотой, здоровьем и свежестью, и, не сдержавшись, снова поцеловал ее чуть ниже подбородка, в пульсирующую жилку, потянул шумно носом воздух.
Наурика хитро прищурилась, отдавшись ласкам.
– Мне иногда кажется, что, не накажи тебе Илла пылинки с меня сдувать, я бы уже лежала мертвой.
– Ну не мертвой, – рассмеялся Юлиан, – Но пахнешь ты, изумительно.
– Как же?
– Я бы сравнил тебя с благоуханной розой в прекрасном саду, Наурика, но, боюсь, что ты скорее похожа на горячую запеченную в углях курочку на столе оголодавшего крестьянина.
Наурика задорно расхохоталась. Она вырвалась из объятий и закатилась смехом.
– Никто меня еще не сравнивал с курицей, – хохотала она. – Право же, ты хоть и из простых, но умеешь делать незатейливые, но хорошие комплименты, какие бы не смогли сделать даже самые отпетые прихвостни из дворца. Курица, меня назвали горячей курицей!
И, смеясь, Наурика вдруг сняла со своего пальчика серебряное колечко с красивой жемчужиной, выловленной из Дассиандры, и вдруг вложила его в руку любовнику.
– Ох, Юлиан, Юлиан… Прими. Возьми кольцо. Это мой дар тебе. Я буду рада, если ты будешь носить его под рубахой на груди.
– Спасибо, Наурика. Уж не значит ли то, что я снова продлен в качестве Вестника еще на один год?
– А у тебя остались сомнения?
– Вдруг я чем не угодил королевской особе.
