– Если бы ты не угодил, то ты бы не лежал здесь и не улыбался так нагло. А еще я желаю, чтобы ты был на свадьбе моего сына и стоял вровень с отцом, а не сзади, как слуга, – возвестила, наконец, королева.
– Я просто веномансер, Наурика, о чем все почему-то забывают.
– К свадьбе ты не будешь им.
– На все воля достопочтенного Ралмантона.
– Над которым стоит королевская, священная власть, дарованная нам теми зернами праотца нашего, Прафиала, что дал нам право следить за сим миром. И я сделаю, Юлиан, так, чтобы к свадьбе ты стоял рядом с отцом, законным отцом!
Юлиан лишь покачал головой, разглядывая, как решимость в глазах Наурики растет. Королева была женщиной осторожной, спокойной, вдумчивой, но, бывало, что если она вбивала себе что-нибудь в голову, то избавиться потом от навязчивых мыслей не могла, пока не претворяла их в жизнь. «Не смей спорить с ней!» – наказывал тогда Илла и грозил пальцем, и Юлиан понимал, что с Наурикой, если ты ей не ровня, спорить было бесполезно.
С рассветом он лениво выполз из-под одеяла, пригревшись там в обнимку с теплой, ласковой женщиной, и посмотрел в окошко, отодвинув гардины. Дождь прекратился. Юлиан жадно залюбовался белоснежными мраморными статуями Праотцов, омытыми проливнем. Элегиар еще тонул в предрассветном сумраке, сером и мглистом, но издалека начинали доноситься уже одиночные стуки молотком, хлопанье дверей в мастерских и магазинах. Очень медленно город внизу просыпался, чтобы в один момент стать шумным и многолюдным.
Солнце вот-вот должно было залить ярким светом позолоченные символы власти, которые держали в руках Праотцы.
Наурика проснулась, когда почувствовала прохладу от отодвинутого одеяла. Она сонным взглядом посмотрела на Юлиана, тот прислушивался к потайной двери.
– Почти рассвет… – заметил он, одеваясь.
– Останься еще ненадолго, или хотя бы не торопись. Считай это за приказ, – улыбнулась лениво Наурика. – Мне хочется в кои-то веки посмотреть на тебя при свете не в коридорах дворца, а здесь. Рабыня тоже не явится сюда до рассвета, да и перед тем, как зайти, будет ждать моего позволения.
Она поднялась с постели, нагая, поежилась от холода, ибо камин был не растоплен, хотя злые ветра и череда дождей уже терзали Гагатовые равнины.
– А как же твой дражайший супруг? Ты же спишь с ним в одной комнате.
– Но в разных постелях…
Наурика повела покатыми плечами и надела спальную рубаху, чтобы не замерзнуть, затем поправила растрепавшуюся от ночи толстую косу.
– Мой супруг остыл к жизни, Юлиан, и его более не интересуют ни постель, ни тем более женщины.
– Все женщины?
– У него нет любовниц.
– Быть не может. Каждому мужчине нужна хотя бы изредка женская ласка, как цветку солнце.
– Он больше не желает женщин… Он бы мог их иметь, будучи королем, но не возжелал… Слепота ослабила его. Морнелий… Он просто устал. Он уже не тот, кем был в молодости.
Наурика вздохнула, и ненадолго в ее глазах разлилась такая печаль, близкая к слезам, что у Юлиана появилась мысль, как же сильна была ее любовь к мужу. Хотя когда королева отвернула свое лицо, печаль на нем сменилась ненавистью.
– Мой муж – уже давно не мой муж… – прошептала, сдерживая ком рыданий в горле, она. – Я давала обещание любви одному мужчине, которого действительно любила, но родила пятерых детей совершенно другому…
– Мы меняемся с годами, Наурика. Что поделать.
– Я не о том… Совсем не о том…
Тут уж раздались шаги в коридоре, и Латхус три раза коротко постучал в дверь. Пора было уходить, несмотря на просьбы. Накинув плащ, Юлиан попрощался с королевой, настроение которой испортилось, поблагодарил ее еще раз за кольцо, прижал подарок к груди и покинул тайные покои.
Когда вдалеке показался особняк, ютившийся на спокойной улочке, рассвет уже ясной и нежно-желтой полосой расчертил горизонт. Гудел город. Однако в особняке было тихо. Охрана на воротах сказала, что посол недавно отбыл. Значит, подумал Юлиан, раз всю ночь двое придворных просидели в гостиной, то старик Илла, как выспится, займется лечебными процедурами. В последнее время он стал пропускать походы во дворец, а после настойчивых попыток убить его так и вовсе часто работал из дому, то и дело отправляя посыльных.
Юлиан собирался уж было улизнуть в город, чтобы проверить портного и Уголька, но его позвал Хмурый, его арендованный раб.
– Вас ищут. Велели зайти к хозяину.
– Понял. Приготовь пока мне костюм в город.
– Как обычно, невзрачный?
– Да, Игомар. Я не хочу получить перо в бок только потому, что кому-то покажется, будто у меня в кошеле водятся монеты.
Спрятав подаренное кольцо в кармашек на груди, под пелерину, Юлиан поправил кисточки бахромы и деликатно постучал в дверь покоев. Открыл ее комнатный невольник, низенький и курчавый, – из Зунгруна.
