Однако птенец, истошно попискивая, продолжал держать оборону. И писк у него срывался яростный, предупреждающий. Знал бы Момоня, как отыграется на нем подросший Уголек, то мигом бы и убрал кружку на место, и лег спать на пол безо всяких претензий, и извинился в придачу. Однако сейчас он продолжал злорадно поливать из кружки несчастную птицу, втянувшую голову в тело, пока весь топчан не намок.
– Да что же это такое… Не сгоняется! Что за птица такая бестолковая. И ударить же нельзя, поди откинется… А потом и я откинусь… Дрянь! Сначала на меня долг несправедливый повесили, а теперь это ощипанное недоразумение! – возмущался он.
И пока он ходил и пыхтел, Уголек, мокрый, изможденный, но победивший в битве за «гнездо», прикрыл глаза и провалился в сон. В конце концов Момо обозлился и пошел к столу, к тканям. Там он и провозился до вечера, ненадолго отходя, чтобы пообедать в харчевне.
Чуть погодя, в лавке на мостовой он купил все необходимое из еды и приволок это домой. Открыл дверь, внутри себя негодуя на нежелательного соседа. И обнаружил вдруг, что сосед – пропал… Кровать пустовала, окно – нараспашку, а в небесах громыхнуло. Полил дождь.
Момо, бросив мешок, всплеснул руками и кинулся к окну. Он перегнулся через подоконник, чувствуя, как капли бьют его по затылку. Испуганно стал выискивать взглядом там, где только что проходил, мертвого птенца. Вот ему достанется. Как он вообще не додумался закрыть ставни! Ведь эта дурная птица могла оказаться прыгучей. Поди запрыгнула по табуретке на подоконник. И в окно…
Но тут сзади раздалось шуршание. Момо обернулся. Из мешка с зерном, который покоился в углу за рулонами тканей, выполз сытый Уголек. С раздувшимся зобом, превратившим его в пушистый шар, он направился было к «гнезду», перебирая лапками. Однако на полпути он вдруг замер, задумался и отклонился от намеченной цели. Уголек подбежал к Момо, который высился над ним, как гора над морем. Задрал голову. Воинственно пискнул.
Момо посмотрел вниз на кроху, не понимая, чего тот хочет. И буркнул:
– Чего тебе, суповой набор?
Уголек зашипел и вдруг подло укусил его за ногу, да так, что укус был ощутим даже сквозь плотную ткань шаровар. Момо вскрикнул от неожиданности. И отпрыгнул к окну. Уголек стал наступать. Наступал он гордо, раскинув едва покрытые пухом крылья-культяпки, расставив ноги и открыв широко зубастый клюв. И неважно, что размером он с гусенка – воинственности у него, что у орла.
Момо снова отпрыгнул; потом снова, и снова, пока не ощутил спиной подоконник. Уголек сделал выпад, напоминавший бросок шара. Момо вскочил на подоконник. Он был побежден. Ему стало понятно одно – насчет послушности птицы Юлиан явно что-то недоговорил.
Уголек же победно пискнул и, важно покачивая пока еще неоперившимся задом, вразвалку шествовал к топчану. Там он заполз на подушку, еще раз издал боевой писк в сторону ошарашенного такой дерзостью юношу. И тут же уснул.
В остром предчувствии проблем Момо рассматривал столь разумную животину, которая не уподоблялась обычным птенцам, а сразу определила, где быть ее гнезду и где лежит еда. Да к тому же никого не боялась. Чуть погодя он сполз с подоконника. Боязливо следя за сонным комочком на подушке, Момо достал одну сальную полоску и съел ее. Потом, возмущенный своей слабостью, он пошел к портновскому столу. «Что же это я испугался… – думал он. – Птица как птица. Больная только! Вот я ей устрою, как проснется. Вот ей будет… Живо узнает место».
Впрочем, он уже начинал понимать, что теперь ему придется спать на полу.
Чуть погодя Уголек пробудился, снова сполз с кровати и пошел целенаправленно к мешку, где лежали новые лакомства. Там он, под удивленным взглядом портного, пожрал все полоски сала до единой, заглотнув их до того состояния, что раздулся, как шар. Сало было соленым, потому что из головы Момони уже выветрилась половина требований Юлиана. Из-за этого Уголек недовольно пискнул из-за соли и пошел к поилке с водой. Затем, с трудом таща себя, он вернулся на подушку, подобрал лапки под брюхо и принялся разглядывать сконцентрированным взглядом Момо. Так они и смотрели друг на друга.
А Момо вдруг сообразил, что за полдня его новый гость ни разу не нагадил, хотя ел, как не в себя. И пока он напряженно думал и перебирал ткани, ибо ему в голову закрались сомнения, у птенца в груди вспыхнула ненадолго искра, охватила изнутри тщедушное тельце, зажглась огнем в разумных глазах и потухла. И, голый, синюшно-розовый, Уголек снова уснул.
Юлиан сидел за узким, стоящим почти над самым полом столиком. Его длинные ноги вечно бились об крышку стола, и он то складывал их под себя, подражая манерам южан из Нор’Мастри, то вытягивал так, что касался ими дивана напротив. За окном стояла глубокая ночь, и бледный свет луны лился сквозь зазоры между гардинами.
Юлиан тихо листал пожелтевшие страницы журналов, от которых пахло пылью.
