Момо, придя в себя лишь отчасти, сначала оглядел все туманным взором и почесал оглохшее ухо. Потом поднялся. Сойдя с толстого матраца, купленного на выделенные под птицу деньги, он почувствовал под ногами ледяной пол и, по-детски скривившись, натянул шерстяные чулки с башмаками. Затем стал осматривать себя, вспоминая, в чьем облике ходит. Нащупал торчащий за оттопыренным ухом хрящик – значит, в своем, родном.
Наконец, одевшись потеплее, потому что на улице уже гулял холодный, зимний ветер, он пошел по разбросанной в комнате соломе (Уголек опять подрал его матрац) к углу, чтобы набрать из деревянного ведра воды. Вода затянулась тонкой коркой льда, которая тут же изломалась, стоило Момо стукнуть ногой по бадье.
До праздника Гаара было еще полмесяца, но морозы, столь не привычные для юга, сковали улочки Элегиара.
Снова клекот. Уголек шумно перелетел с топчана на спину юноши, едва не завалив, ловко оттолкнулся от него, чтобы не оцарапать когтями, которые уже были размером с палец мужчины, и запрыгал по полу. Момо едва не упал. Он пролил часть воды из кружки, но ничего не ответил – у него в голове шумело, будто огрели сковородой. Лишь отупело уставился на лужу воды под ногами.
– Да пойду сейчас. Пойду. Пил я вчера…
Уголек мелодично присвистнул. Момо почудился в этом упрек.
– Ты ничего не понимаешь. Я вчера поспорил на то, сколько выпью с этим кожевником. Это дело рыцаря, как говорит Лея. Да, и я его победил! – Момо соврал, не желая признаваться птице в том, что на деле это кожевник его перепил. – А ты… В общем, это, Уголек, я скоро вернусь. Ты это, как обычно, заныкайся.
И Момо, шмыгнув носом, вернул кружку на полку и поковырялся в прохудившимся кошеле. Оттуда он достал монеты, чтоб купить птичьих тушек на мясном рынке. Выросши, Уголек стал питаться только мясом, а потому расходы на его содержание сильно возросли.
Момо с трудом натянул шерстяной шаперон, обмотал горло отрезом и накинул суконный плащ. Пока его качало из стороны в сторону, словно он стоял не в комнате, а посреди поля в буран, феникс снова настойчиво клекотнул. Ему не ответили. Тогда обозленная и голодная птица боднула портного в сторону двери, и тот едва не споткнулся.
– Да знаю, знаю… Сейчас схожу! – с раздражением отозвался Момо, чувствуя, как раскалывается его голова. – Монет и так нет. Этот чертов упырь обещал скоро прийти. А его все нет и нет. Повесил на меня все!
Уголек подпрыгнул и больно стукнул крючкообразным клювом по бедру юноши, затем заскакал вокруг, негодующе показывая в сторону пустого мешка, пока вновь не заголосил, прерывисто, но звонко.
Момо поморщился:
– Неблагодарная птица. Вот я кормлю тебя, а ты… Ай-ай! Да ну что, Уголек, ну чего ты такой задиристый? Не гляди так зло. Все, иду я, иду. И не кричи звонко. У меня голова болит…
И портной вышел из комнатушки, звякнув ключами и схватившись за лоб, в котором настойчиво стучало из-за попойки, к которой он еще не привык в силу юного возраста.
Пока его не было, Уголек важно зашагал по комнате, выкидывая вперед ноги с острыми когтями. Этими же когтями он стащил с крюка на стене рулон хлопковой материи и довольно подрал его, предвосхищая, как будет злиться его сосед. Потом до конца выпотрошил набитый соломой матрац Момо, раскидывая по всей комнате солому: то влево, то вправо. И еще немного на сундук. И чуточку в ведро с водой швырнуть, чтобы посмотреть, как она интересно плавает. А потом, когда мешковина чехла матраца сдулась, Уголек заполз в него и спрятался, довольно курлыча, как порой любил прятаться в расщелинах гор, играя со своими братьями и сестрами.
Однако, не найдя в этом полного удовольствия, он приступил к стачиванию клюва о ножки портновского стола. Уголек с радостью ждал того момента, когда неразумный юноша облокотится об стол и с воплями рухнет вместе с ним на пол.
Чуть позже феникс почистил отросшие перья, которые отливали черным металлом, деловито попрыгал по топчану и скинул оттуда жилетку, которую Момо посмел положить в его гнездо по неразумению. А после он перепорхнул на подоконник, клювом откинул крючок, державший створки, и, вытянув голову, стал смотреть на улицу. Благо, съемная комната была на самом верху, под чердаком, а сам чердак был нежилым из-за огромных дыр в крыше – можно не переживать, что его увидят.
Вид был неказистый, улочка – грязная, холодная, с испражнениями и помоями. Куда ни глянь, везде взор упирался в каменные стены домов и в побитую черепицу. Балконы, порой подпирающие дома напротив, заколотили досками. Многие окна тоже были наглухо заперты или даже обмазаны глиной.
Но Уголька разбирал интерес, и он так и простоял, согнув шею, почти до полудня. Незаметно для других он наблюдал за замотанными в шаль и шапероны женщинами, за ребятней в тряпье, что иногда забегала сюда, за сокращающими путь мужчинами. В глазах его иногда полыхал и сворачивался в искру огонь – Уголек жадно следил за всем тем, чего не доводилось ему никогда видеть в Красных Горах. Человеческий мир его пугал и вместе с тем завораживал.
