Вспыхнув, как уголь в костре, Момо, однако, не услышал ответа на свое восклицание, и гнев его просто растворился, так как мальчишка в силу возраста был, как и все подростки, раним, но отходчив. Когда показался из-за угла знакомый ему дом, укрытый зеленой крышей, он вдруг все понял. И задрожал. Но Юлиан подошел не прямо к дому, а завернул за угол у лавки менялы.
– Обращайся в меня.
– Зачем?! – вопрос был скорее риторическим, напуганным.
– Обращайся!
И Момо, послушавшись и предчувствуя беду, всхлипнул обреченно. Тело его вытянулось, лицо побледнело, глаза посинели, а курчавые пряди опали ровными прядями и почернели – и вот перед веномансером стояла его полная копия, более достоверная, чем ранее. Юлиан отметил про себя, что мастерство мимика растет, и тот стал подмечать мелкие детали, которые не замечал ранее. Например, шрам на переносице.
Кивнув удовлетворенно, Юлиан достал тугой кошель и вложил его в руку юноши.
– Я думаю, что ты знаешь, чей это дом, перед которым мы свернули, – сказал он, прячась за ящиками, чтобы его не увидели.
– Знаю, – буркнул зло Момоня.
– Так вот. Сейчас ты пойдешь туда, постучишь и попросишь выйти хозяина дома, торговца Иохила, и его дочь, Сеселлу.
– Нет! – завопил мимик.
– Да! Ты заварил кашу, ты и расхлебывай. А ну, куда пошел! – и Юлиан схватил за шкирку уже готового дать деру Момо. – Я тебе шею сверну, если попробуешь убежать! Слушай меня! Ты извинишься, что мимик в твоем обличье наделал дел, поинтересуешься о здоровье ребенка и дашь им этот кошель с 355 сребряными.
– Но это же мои монеты! Я их заработал!
– Да. Ты же их и украл. А ну, стоять, не в ту сторону идешь!
– Почтенный… А может, вы это сделаете? Да что вам стоит?!
– Нет. И еще, к слову.
Юлиан снял с себя золотую брошь в виде платана, которую ему подарил советник, и прицепил к шаперону Момо, затем подтолкнул того в нужном направлении. И уже когда ноги повели юношу к дому, он вдруг снова схватил его за локоть.
– Зубы! Зубы острые сделай! Куда с человеческими пошел, дурень?
Момо изменил форму зубов и качающейся походкой пошел к добротному дому из серого кирпича, при котором находилась лавка с посудой. Ноги его подкашивались, а сам он трусливо вертел головой по сторонам, разглядывая проходящий мимо люд. «Нырну в проулок, и он не найдет меня!» – думал встревоженно Момо, чувствуя словно камень в животе. Но нет, куда же он потом, если этот упырь знает, где он живет? А метка? И Момоня, всхлипывая от страха, неуклюже подошел к двери, украшенной знаком Прафиала – короной, – и постучал. Постучал не сразу. Сначала он нашел в себе силы.
Долгое время никто не открывал. В душе у Момо взыграла недолгая радость, что все отправились на рынок в выходной день, но, наконец, дверь отворилась и оттуда выглянул курчавый раб с дальнего юга, низкий, с кирпичного цвета кожей. Этого невольника он не помнил, стало быть, новый.
– Что надобно?
– Хозяев позови, – буркнул Момо.
– Зачем?
– Скажи, пришел Юлиан из Золотого города.
Раб кивнул и пропал, прикрыв дверь. Момо дергался, дрожал, вытирал со лба выступившие капли пота, но силой волей держал себя на месте. Он быстро извинится и уйдет. Право же, чего ему бояться? Нечего, абсолютно нечего!
Тут дверь резко распахнулась, и на пороге возникла дородная фигура торговца Иохила. За ним – милая фигурка Сеселлы. Лицо Сеселлы повзрослело, облагородилось, ибо печать материнства и связанной с ним ответственности действует лучше всяких поучений. А у ее юбки Момо увидел крохотную смуглую девочку в красном платьишке, укрытом в плечах пелериной. Носик у нее был картошечкой, черты лица, увы, достались от отца, но все равно дитя это было премилым: с этими заплетенными каштановыми волосами в косичку, с набитой соломой куколкой в руках, с полным невинности взглядом.
И Момо вдруг как-то растерялся, замер с распахнутым ртом перед входной дверью, лишь чувствуя, как вдруг воспылали от стыда его уши. Так и простоял он, то открывая рот, то закрывая – как рыба, выброшенная на берег. Но так и не смог ничего выдавить из себя.
– Что вам надобно, почтенный? – спросил Иохил, разглядывая в распахнутом рте клыки и золотую брошь на шапероне.
– Я… Я…
Сказав эти крохи, Момо замолк. Пропала куда-то вдруг вся его природная наглость. Он осмотрелся вокруг в диком смущении, словно желая провалиться под землю, лишь бы исчезнуть отсюда. В нем странно смешались чувство стыда, доселе неощутимое, и ненависть к этой ситуации, в которую его вогнал Юлиан, этот вымогатель. «Ненавижу!» – думал он.
– Я хотел извиниться. Извиниться за то, что в моем облике… Ну вы понимаете, что сделали в его, то есть моем облике… Кхм…
– Это не ваша вина, Юлиан, – вздохнул Иохил и бросил взгляд на внучку. – Увы, наш мир жесток, и то была наша вина, что мы позволили так глупо себя одурачить, зная, что нет в этом мире доброты. Он показался нам славным мужчиной, помогал и на рынок ходить, и ужинал с нами почти каждый день. И Сеселла его успела полюбить, и моя супруга, и даже мои сыновья, сочли за достойного. Кто же знал, что за благонравными разговорами и поступками скрывалась такая тварь…
