Момо побледнел, затем покраснел.
– Ну… Вы… Я сочувствую вам, – только и смог выдавить он.
– Не говорите слов сочувствия, не стоит, это лишнее для вашего высокого положения. Впредь мы будем осторожнее. Мы уже посрамлены перед богами и соседями… Благо, что дитя оказалось обычным. Как нам и объяснял Падафир, не всякому передается кровь мимика. Что с вами? Отчего вы краснеете?
И Иохил снова оценивающе посмотрел на дорогую золотую брошь, удостоверившись, что перед ним действительно Юлиан. Уж больно недоверчив он стал в последнее время.
– Я… Нет, ничего. А… Сеселла… Что с вашей дочерью станется? – и Момо встретился взором с молчаливой девушкой.
– Мы договорились о браке с одним из сыновей низшего жреца Прафиала в близлежащем храме. Он служит при храме чтецом, – ответил за свою дочь устало Иохил. – Это… Может быть, хоть это вместе с молитвами очистит нас в глазах прочих от грязи. По весне Сеселла переберется в дом мужа.
– А девочка?
Момо испугался, причем испугался не на шутку. В него вдруг впервые закрался страх, что девочке этой уготована страшная судьба. По его вине.
– Шуля, мы ее Шулей назвали, – ответил торговец.
Иохил пригладил голову девочки, которая глядела на Момо снизу вверх, распахнув широко карие глазенки. Глядела, как на незнакомого ей человека, и совсем не подозревала, что вон он – отец, только ручку, украшенную бантиком, протяни. Чуть погодя Иохил продолжил:
– Шуля останется с нами. Что поделать, коль боги послали нам девочку. Будем растить. Может быть, вы войдете? Будьте гостем в нашем доме.
– Нет… нет! – едва не вскрикнул Момо.
– Вы не бойтесь, коль думаете, что мы так бедны. Мои дети – чисты и здоровы, и наша кровь пока при нас. Мы наполним вам бокал.
– Нет! Вот… вот… держите!
И Момо, чувствуя, как щеки его горят огнем, беспардонно сунул тугой кошель в руки торговца, лишь бы избавиться от этой невыносимой ноши. Торговец Иохил принял кошель, но продолжал подозрительно посматривать на растерянного гостя, у которого глаза уже были на мокром месте. Меж тем Сеселла, немая свидетельница происходящего, не выдержала и разрыдалась. Она, с тоской глядя на бывшего жениха, прижала дочь к себе.
Момо стало от этого так жутко неприятно, так мерзко, что он, бросив последний взгляд на маленькую девочку, вдруг со всех ног пустился наутек. Прочь от дома, прочь от Иохила, который напряженно глядел вслед ему, подозревая. Рукавом он вытирал слезы, что лились ручьями. Ох, как же он ненавидел Юлиана, как ему гадко было на душе, хотя он не понимал причины. Его колотило и шатало, и он, совсем забыв о следующим за ним в тени вампире, добрался до дома, бледный и трясущийся. Как же ему хотелось вонзить кинжал в сердце этого упыря, который заставил его опозориться! Как ему было одновременно с этим противно и от самого себя!
Звякнув ключами, он открыл свою дверь, увидел скачущего по комнате сытого феникса, затем молча пошел к портновскому столу. Там, не проронив ни слова, Момо стал злобно делать бесцельную работу – скручивать и раскручивать ткани, – чтобы отвлечь себя.
Сзади тенью вошел Юлиан и тихо закрыл за собой дверь, о которой уже совсем забыл портной. Впрочем, трогать его, растерянного и переживающего сейчас в душе бурю чувств, он не стал. Как не стал и упрекать. Он прошел по соломе, прилег на топчан с краю, где стал дожидаться вечера, чтобы выпустить Уголька. Уголек же примостился рядом, не имея ничего против соседствования, прикрыл свои темные как ночь глаза, в которых изредка вспыхивало пламя, как падающие звезды на небосводе, и тоже придремнул.
Стоило Момо подостыть, как он кидал взгляд через плечо и, увидев Юлиана, вспыхивал снова. Возмущенный и злой, он лишь ходил по комнате туда-сюда, понимая, что до вечера гость не покинет его комнату. «Еще и уснул! Дрянь!» – думал в гневе мимик.
В конце концов он попытался отвлечься на портновскую работу, чтобы не смотреть назад, где уставший Юлиан, понимая, что за ним не следят люди Иллы, действительно уснул. Уснул впервые за долгое время спокойным сном, чувствуя под боком горячую птицу.
Юлиан открыл глаза, когда в комнате сгустились сумерки. На смену холодному дню пришел промозглый вечер, с воющими ветрами, что гуляли меж домов, с серой мглой, окутывающей город. Сквозь щели окна сильно дуло. Холодный ветер играл с темными волосами Юлиана, которые отросли уже до плеч, с краями его шаперона, с пелериной. Уголек спал, устроившись в сплетении рук его гостя.
Момо к тому моменту уже покинул комнату, чтобы докупить фениксу еды и побыть наедине со своими мыслями. А потому, когда Юлиан открыл глаза, то встретили его лишь тишина и полумрак.
– Уголек… Уголек, просыпайся. Ночь наступает.
Феникс нахохлился, как воробей, и приоткрыл лениво глаза. Чувствуя исходящий от него жар, веномансер приласкал его, почувствовал под пальцами мягкий пушок, еще спрятанный между перьями.
– Дождемся мальчика. Раз ты окреп и сможешь осилить путь до Красных Гор, то тебе пора, ибо задерживаться здесь больше положенного опасно, – вздохнул он. – Ты один там живешь?
Уголек качнул головой.
– И много вас?
