Снова качание головой.
– Что ж, – произнес с печалью Юлиан. – Старейшин тоже в старые эпохи жило много больше. Матушка говорила, что нас насчитывалась сотня, если не полторы, и земель нам не хватало. Из-за этого вспыхивали кровопролитные войны, потому что за нами шли в бой, как за предводителями. Как за богами. Нас боялись, но нам поклонялись. Вам тоже поклоняются, Уголек.
Уголек присвистнул: высоко, переливчато. В этом ответе чудилась горькая насмешка.
– Мне тоже нужно уходить отсюда. Нечто опасное таится надо мной. Я силился выяснить, что это, однако вчера узнал из слухов, что старый ворон Кролдус, помогающий мне в этом, – умер. Он умер посреди церемониального зала, когда отчитывался, как отчитывается ежегодно, перед королем в присутствии сотен чиновников касаемо проверок и ревизий. Говорят, что упал и умер на глазах у всех. Я зашел в тупик… Меня все предали… Сначала это были жители моей деревни, которые возненавидели меня лишь за то, что я не принял нашего бога Ямеса. Затем это был Филипп фон де Тастемара и его дочь, Йева. Что ж, тогда я по наивности считал, что Леонардо – худший представитель их семейства, но я жестоко ошибался – он хотя бы был откровенен в своей неприязни. А матушка… «Матушка» … Почему я так отчаянно цепляюсь за это слово? Госпожа Лилле Адан…
И Юлиан тяжело вздохнул, прикрыв веки. Он неосознанно потянулся к глазам, потер их, словно не желая принимать то, что собирался сказать, на веру.
– Она тогда спасла меня. Что было бы со мной, если бы я пошел по лесам и горам, как одинокий зверь? Она спасла и душу, и тело, клялась, что желает мне лишь добра, что сама устала от одиночества. Ночами мы сидели в креслах перед камином, и она рассказывала мне, как умирали на руках ее дети, как качала она младшего Енрингреда, словно дитя, когда он лежал у нее на коленях весь в крови. А я верил ей, ведь… Госпожа Лилле Адан взывала к любви. Я жил рядом с ней и называл ее матерью. Неужели и вот эти сердечные признания – ложь? Если даже нареченная мать втыкает в спину ножи, то есть ли вера всему миру?
Помолчав, он продолжил.
– Мне уже тошно от всего происходящего. Но хуже всего то, что я не знаю, куда мне бежать… Просто не знаю… Единственная, кому я могу верить – это Вериатель. Но оставаться здесь тоже нельзя.
Уголек клекотнул, внимательно слушая, и потерся клювом о теплую руку, посмотрел на Юлиана черными, как ночь, глазами. Взгляд у птицы был мудрый, и тот завороженно смотрел на это величественное создание, отсчитавшее много веков.
– Дитя Фойреса, – шептал он, пропуская гладкие перья меж пальцев. – У меня такая странная судьба. Я успел повидать кельпи, левиафанов, старейшин. Я и не думал, что когда-нибудь увижу феникса, пусть и маленького. Для меня это честь, но я знаю тех, кто умрет, лишь бы увидеть тебя хоть краем глаза. Надеюсь, дружок, ты долетишь до гор в полной безопасности. И не встретишь тех, кто так отчаянно тебе поклоняется.
Уголек клекотнул. И пока Юлиан гладил его, браслет вдруг привычно задрожал, и боль, острая и резкая, растеклась по телу. Он исступленно вскрикнул и схватился за запястье, дернувшись на топчане. В глазах его потемнело, а ощущение было такое, словно голову засунули в колокол, по которому ударили.
– Чертов браслет…
Уголек дернулся, выгнул красивую шею и внимательно наблюдал, как судороги в руке стали уменьшаться. Наблюдал он за этим, вздыбив перья на голове, раскрыв хвост – и во взоре продолжал то разгораться, то гаснуть огонь. В конце концов, боль улеглась. Юлиан замер. Затем произнес.
– Я не знаю, что с этим браслетом, Уголек. Это – рабский браслет, и похоже, что он поломанный, ибо в вещах магия сохраняется недолго, но этот отдает свирелью мне в голову уже несколько лет. Скоро я от него избавлюсь.
Юлиан продолжил поглаживать феникса, провалившись в некоторое полузабытье. На него навалились воспоминания о деревенской жизни, ибо, лежа здесь, на топчане, ему отчего-то почудилось, будто лежит он в своем родном доме в Малых Вардцах. Такая же скромная обстановка. Хотя признаться, жили они все-таки не в такой щемящей тесноте, как живет сейчас Момо.
Чуть погодя вернулся Момо. Он отворил дверь и вошел в нее угрюмый из-за того, что в его комнате до сих пор вторженец, затем опустил на пол мешок с мертвыми цыплятами. Уголек тут же спрыгнул с топчана и исчез под холщой, нырнув туда с головой. Послышался хруст костей.
– Сейчас Уголек поест, – сказал Юлиан, разглядывая юношу. – И мы с тобой выберемся на крышу и отпустим его. И расстанемся, как ты того и хотел. Ты пойдешь своей дорогой, я – своей.
– А метку? Вы снимите ее?
– Сниму.
– А когда демонологи придут?
– Не торопись с демонологами, я сам с твоей меткой справлюсь, но позже, – улыбнулся мягко Юлиан.
Он встал с топчана и пошел к двери.
