– Я в курсе касаемо этого, Илла. Однако вопрос мой был совсем о другом…
– Близится война, – усмехнулся Илла и повел плечами. – Платить за нее придется не только народу.
Меж тем сцену уже почистили, соорудили на ней некое подобие деревянной крепости, составленной из деталей, которые состыковали и подперли. И вот уже в круг вышел все тот же лицедей-вещатель в золотой маске дерева. Раздался грохот оваций из-под трибун – началась следующая постановка.
Абесибо, так и не получив внятного ответа, произнес:
– Нам бы поговорить, Илла. Но не здесь, не в этом шуме.
Илла кивнул.
– После представления.
И оба они обратили свой взор на сцену. Там вещатель уже воздел руки и воскликнул.
Из тьмы явились воины, облаченные в доспехи. Терлась кольчуга о чешуйчатые тела нагов-рабов; скакал по сцене и выл волк, тело которого укрыли наспинник и нагрудник; прыгал вампир, замахиваясь копьем; с трудом отбивал это копье щитом человек, являясь здесь самым слабым. И пошли актеры притворно стенка на стенку, разливая меж делом красную краску, потому что запрещено было на праздник Шествия Праотцов проливать истинную кровь.
Слилось все в утробных криках, олицетворяющих те страдания, что выпали на долю юга после Великого переселения. Ровны были гагатовые земли. Не было здесь гор и чащоб, где могли бы укрыться целые расы и одичать. Это был не север с его горбатыми хребтами – здесь все боролись за свое место под солнцем.
Ко всей этой воющей, стонущей, шипящей ораве выпустили юронзиев. И те, почти нагие, сотрясая покрашенными красной краской копьями, принялись скакать по сцене, как безумные дикари.
Тут же следом по ступеням маленькой деревянной крепости поднялся лицедей в сверкающих доспехах, подобающих скорее королю, а не простому смертному. Это был Морнелий-Основатель. Он встал на верхушку башни, обхватил одной рукой знамя Элейгии и воинственно потряс копьем.
Все люди и демоны вокруг, снова растеряв все звериное в повадках, собрались вокруг башенки и склонились на колени пред Морнелием-Основателем. Эта сцена символизировала объединение рас и зарождение могучей Элейгии.
Юлиан, пока внимание всех было приковано к помосту, обернулся, чтобы рассмотреть королевскую семью. Однако там почти все были увлечены представлением. Один лишь король Морнелий, оплыв в кресле, сидел и презрительно усмехался, не имея возможности ничего увидеть. Рот его был перекошен, челюсть отвисла; и вампир с некоторой жалостью разглядел в полутьме его апатичное лицо, скрытое за белым платком.
Однако тут король, будто зрячий, вдруг опустил свой лик к разглядывающему его Юлиану, замер, а улыбка его ожесточилась. Тот вздрогнул, но мимолетному страху отвести взгляд не поддался, понимая, что Морнелий слеп. Так они будто и глядели друг на друга, пока король не уронил голову на чахлую грудь, видимо, в попытке заснуть.
«Ослепший, уставший правитель. До того уставший, что не желает обладать ни властью, ни женщинами», – подумал Юлиан.
А лицедей же, между тем, продолжал кричать:
