Абесибо остался один в своей залитой светом комнате. Он размышлял над тем, как повернутся жернова времени и когда придет конец Элейгии, которая начала гнить с трона. Кто бы на нем ни сидел: больной Морнелий или слабовольный Фитиль, – королевству грозит упадок из-за больной плоти рода Молиусов. Кровосмешение остановилось на королеве Наурике, которая влила свою свежую кровь Идеоранов в пятерых детей. Но возымеет ли это эффект?
Рубиновый ларец из золота отворился – на свет появились труды демонолога, и архимаг склонился над ними в попытке вывести заклинание снятия клейма. Он приготовился корпеть над хор’афом до самого утра, как привык, но в дверь снова постучали.
– Отец, это я, Мартиан, – тихий голос из-за двери.
– Входи.
В покои вошел младший сын Абесибо. Он прищурился от яркого света, заливающего покои, и откинул со лба роскошные, каштановые локоны. От матери ему досталась редкая и благородная красота. Это и тонкий стан, и приятный овал лица, и янтарные глаза с поволокой, за которые архимаг некогда выбрал себе в жены прелестную Марьи. В нем не было от отца ничего: ни острых черт в лице, ни его настойчивого, дотошного характера, ни пронзительного взгляда, будто разрезающего ножом.
Не потрудись Абесибо пристроить его, и Мартиан так бы и остался вечным секретарем при библиотеке – уж больно он был мягок. Иной раз архимаг задавался мыслью, не лучше было бы, родись его сын девицей? И по этой же причине к сыну он имел противоречивые чувства. Это было и отвращение, как к самому слабому, добронравному из отпрысков, не способному карабкаться к власти, выгрызая себе дорогу, и любовь, ибо Абесибо узнавал в его кротком, но верном нраве свою супругу Марьи. Впрочем, отцовской теплоты архимаг никогда не выказывал, ибо считал это признаком немощи, а потому Мартиан, на деле самый любимый сын, всегда чувствовал себя самым худшим.
Мартиан Наур поклонился отцу.
– Братец его величества видел тебя? – спросил жестко Абесибо, подняв голову от свитков.
– Нет, я спрятался за алтарем Прафиалу, отец.
Мартиан, вспыхнув лицом от пронзительного взгляда отца, который не терпел заминок, достал из-под ученой мантии, ибо он был мирологом, запечатанное письмо и передал его.
– Отец, – сказал он шепотом. – Можно ли говорить?
– Можно. Я поставил барьер.
– Пришел ответ.
– Оттуда? – Абесибо кивнул в сторону юго-запада.
– Да. Со слов посланника они готовы поддержать вас при необходимости.
– Хорошо, – и архимаг добавил, буквально выдавив из себя, чтобы пересилить гордыню. – Спасибо, Мартиан. Ты славно потрудился.
Губы Мартиана растянулись в красивой, благодарной улыбке, а Абесибо, вскрыв безликую печать, напряженно вчитался в содержимое письма. В это время луна высоко светила над Элегиаром, а в башне, которая освещалась лишь на высоких этажах, вершились скрытые дела, которые должны будут оставить отпечаток в истории.
Дело близилось к закату. Юлиан сидел в углу таверны Трущоб, одной из многих, и вяло смотрел на застывшую в кружке кровь. Немного потряс – напиток густо всколыхнулся, и Юлиан скривился. Прошел сезон, лето уже сменило весну, но о Момо до сих пор ни слуху ни духу. Люди Иллы, по словам старика, так и не смогли обнаружить следов мимика. Тот пропал, как в воду канул. Он был портным, и поэтому ищейки осмотрели каждую лавку, швейную, каждого ремесленника, но все было тщетно. Отыщи-ка иголку в стоге сена.
А ближе к концу весны выяснилось, что от лица Юлиана были взяты еще несколько мелких займов, правда, без таких горестных последствий в виде обрюхаченной дочери торговца.
Юлиан выпил содержимое кружки. Он уже собрался было пойти в следующую харчевню, кварталом дальше, чтобы снова не найти того, кого искал долгое время… Но тут в помещение вошла высокая фигура.
– Да-да, я только что оттуда, – возвестил до боли знакомый голос.
Незнакомец в плаще обнял за талию пухленькую девицу, которая следовала рядом с ним. Пара уселась за столики в углу.
Где-то рядом запел менестрель, и прибывший с улыбкой обернулся, обвел взглядом харчевню, а Юлиану открылось его же собственное лицо. Он едва не сорвался с места, но усилием потушил в себе волнение и вслушался, напряженный. И надвинул капюшон сильнее, чуть сгорбился, чтобы казаться ниже.
– И как же там, на Севере? – прощебетала девушка, широко распахнув глаза.
– Ах, холодно, моя дорогая Сцалхия, – ответил двойник, без зазрения совести пялясь на выпяченные достоинства девицы. – Пустыня изо льда. Там вечная зима: ни цветочка, ни тростинки! Я скучал в заснеженных горах, выживал и боролся с чудищами!
– С какими чудищами?
Двойник задумался, впрочем, ненадолго.
– Чертята!
– Всего-навсего? – прыснула со смеха девушка.
– Так они огромные! И их много. Они свирепы и дики. А еще драконы. Ты видела когда-нибудь драконов, красавица моя? Этих жутких тварей из сказок. У них крылья аж до небес, как у фениксов. Я не мог выйти из дома без копья и лука!
– И как же ты выжил?
– Ох, тяжко там было, прелесть моя. Одиноко. А я между прочим сразил одного дракона в честном бою.
