– Сынок, почему ты не запер калитку? – спросил из глубин коридора женский голос.
Момо опасливо выглянул в коридор и разглядел миловидную женщину, чуть полную, с добрыми глазами.
– Забыл, теть.
– Тетя? – рассмеялась женщина. – Да что ты как неродной стоишь, иди сюда, Ягусь!
Момо подошел, боязливо. Женщина склонилась, обняла его, погладила по волосам и поцеловала в лоб.
– Папа еще в цехе?
Момо кивнул. Мимо него прошла рабыня, дородная и пожилая женщина, которая несла в плетеных корзинах фрукты и овощи, купленные на рынке. За ней шла невольница помоложе, видимо, дочь, тоже загруженная корзинами. Одна хозяйка, мать Ягуся, была свободной от груза.
Когда рабыни удалились на кухню, а мать Ягуся ушла переодеться к ужину, Момо остался один в коридоре. Он сначала неуверенно оглянулся, раздумывая, а не стоит ли вернуться к старухе. Пора уже ее кормить – вдруг глупенький Ягусь не справится? Но очень скоро пришел отец семейства: мужчина остроглазый, улыбчивый и умный. Он обнял единственного и любимого сына, и все сели ужинать. Ужинали томлеными чертятами, свежеиспеченными лепешками, яблоками и виноградом в меду, а запивали это все травяным чаем.
– Ты посмотри, милый, ест за обе щеки. Неужели аппетит появился? – мать не могла нарадоваться на сына, который уплетал все, что видели его глаза.
Момо с лихорадочным взглядом смотрел на стол, брал чертят голыми руками, вгрызался в их сочные тушки в медовом соусе и молчал. Лишь беззаботно улыбался и кивал на радостные возгласы родителей. Никогда в своей жизни он так сытно не ел.
Чуть позже он лег в кровать, укрылся одеялом и положил голову на перьевую подушку – вещь невообразимо роскошную для бедняков – и еще некоторое время лежал и улыбался в потолок, донельзя счастливый.
А потом его посетила мысль, что сын портного завтра вернется. И тогда Момо заскрежетал зубами и по-детски, от чистого сердца, пожелал, чтоб Ягусь не вернулся. У него не было в этом порыве мысли ни злого умысла, ни желания убийства, однако желание его сбылось.
Той же ночью Ягусь, когда бледная луна всплыла над Элегиаром, сбросил вещи и побежал купаться в реке. Его мучал страх, но ребенок твердил себе, что искупается и вернется домой. Старуха, о которой рассказывал его братик, оказалась сморщенной, как старый финик, и вонючей, а дети – злыми; они забрали у него все деньги. Да и сам дом – смердящая испражнениями и грязью лачуга.
Однако Ягусь так и не вышел из бурной реки. Коварное течение подхватило наивное дитя, знавшее воду лишь по спокойным запрудам, и вернуло к берегу только поутру.
Тогда же Момо, когда сын швеца так и не вернулся, подумал, что тому все понравилось. И сам для себя решил, что они провели достойную сделку, поменялись жизнями. Момо и не подозревал, что старуха-мать его умрет с голоду, а раздутое тело Ягуся обнаружат у поля на бережку недалеко от города.
И, по воле случая или рока, в посиневшем трупе узнает своего ученика тот самый писарь, который время от времени являлся к портному учить его сына Ягуся. К тому моменту Момо уже с пару недель будет жить в доме, кушая, смеясь, забавляя всю семью своими проделками и странностями. Мать обнаружит, что ребенок ее – вовсе не апатичный мальчик, а очень даже веселый, способный на шалости и громкий смех баловень. Отец узнает, что мальчик испытывает интерес к тому, как устроена жизнь портного, и будет счастлив от того, что тот бегает за ним по всему цеху.
Когда дверь отворится и в дом внесут закутанное в полотнище синее, распухшее тело, Момо будет беззаботно завтракать и кривляться матери, а та – весело хохотать. Тогда же мать поднимется, подойдет вместе с мужем к склонившему в сочувствии голову писарю и увидит в коридоре труп. И, вглядевшись в его черты лица, закричит: истошно, надрывно, не веря. Потом она кинется в кухню и будет безумно глядеть на встревоженного Момо, мотыляющего ножками под столом туда-сюда. А потом явится из коридора и мрачный отец. Внутри Момо всколыхнется тревога, он обсосет пальцы, как привык это делать в Трущобах, и вслушается.
– Он умер… Это Ягусь! Это он! Но кто это тогда? – закричит женщина, всматриваясь в родинку на ручке мертвеца.
Потом она кинется на кухню и только тогда обратит внимание, что у мальчика за столом этой родинки нет.
Отец снова вернется в коридор: хмурый и не верящий. А в Момо тогда волной поднимется неизвестный страх, дарованный его виду с рождения для выживания, и, спрыгнув со стула, он кинется к двери. Рыдая, он бросится вон из дома, успев, однако, схватить маленькую деревянную лошадку, которая стояла на столе. Промчится мимо работников в магазине, вывалится в шумную толпу, в которой скроется, изменив облик. Облик, к которому так привык.
