Старый помещик сидел в зале, возле камина, в восточном халате и наслаждался пением. Хор слободской церкви тихо заводил:
Хвалите, хвалите имя господне Хвалите, рабы, господа…
Хор голосами не славился, но пел слаженно, мелодично, и Френин был им доволен.
— Господи, как хорошо! — умилялся он, сидя в глубоком кресле, и большим клетчатым платком утирал слезы.
Но это длилось всего минуты две. В следующий миг он преобразился: печальное лицо его стало веселым, в глазах блеснули озорные огоньки.
— Камаринскую! — крикнул он, и хористы запели плясовую.
Яшка стоял на веранде, у раскрытой двери, с плеткой в руке, и ему тоже стало весело. «Видать, славно пожил дед. Только что богу хвалу пел, а уже хоть пляши», — подумал он и медленно пошел к Френину. Взгляд его остановился на пианино. «Гм… Оксана играет, а у меня этой штуковины нет», — мелькнуло у него в голове, и он задержался возле открытой клавиатуры.
А Френин шлепал ногой в потрепанной туфле по ковру, попахивал платком и подпевал хриплым фальцетом:
Внезапно он скомандовал:
— «Верую»!..
— Ве-ерую-ю во единого бога, — запел хор, и вновь старый помещик пришел в восторг.
— Боже ты мой, какая прелесть! Что за красота! — растроганно говорил он, вытирая платком потный лоб.
Яшка приготовил расписку, подошел к Френину и сказал:
— Сосед, я приехал пригласить вас и вашу дочь к себе на обед.
— А-а, Яша! — обрадовался старик. — Послушай мой хор. Ах, как поют, мерзавцы!
— Хорошо поют… Так вы будете сегодня у меня с дочерью?
— Уехала дочь в Петербург. К пьянице мужу поехала. Еще что тебе от меня нужно? Говори скорей.
— У вас есть фисгармония и пианино, а у меня ничего. Продайте мне пианино, дорогой сосед. Моя гостья, племянница помощника наказного атамана, сыграет вам и споет за это.
— Гм… — задумался Френин. — А я забыл, сколько оно стоит. Сколько за него плачено? Забыл! — с досадой ударил он ладонью по колену.
— Возьмите двести рублей.
— Двести рублей?.. — Двести оно и стоит. Верно!.. А если не двести, а?
— Так и быть, возьмите двести пятьдесят. Вот деньги, а вот расписка. Прошу подписаться.
— Угадал, Яков! Я за него отдал ровно двести пятьдесят рублей. Как одну копейку! — заплетающимся языком сказал пьяный старик. Спрятав деньги в карман, он расписался и крикнул хористам:
— «Разбойника»! Живо!
— Можно забирать? — спросил Яшка, плеткой указывая на пианино, но Френин досадливо отмахнулся от него, и Яшка вышел во двор позвать людей и приготовить подводу.
Небо хмурилось, надвигались грозовые тучи, и надо было торопиться. Во дворе не было ни души. Яшка зашел в людскую, там тоже не было никого, заглянул в конюшню, в сарай — никого. Наконец из-за кучи хвороста вышел кучер Василий.
— Ты чего тут прячешься? — спросил Яшка.
— А это, видишь, когда барин гуляет, завсегда у нас так. У него, знать, рука чешется, как гуляет.
— Вон оно что…
Яшка велел запрячь свою лошадь, приготовить брезент, позвал людей Френина, чтобы вынести пианино, но они заколебались. Лишь когда из дома ушли хористы, а регент, утирая потное лицо, сказал, что Френин заснул в кресле, Яшка забрал пианино.
Тем временем плотники заканчивали на реке незамысловатую купальню. Старый плотник Евсей позвал Алену посмотреть, так ли все сделано, как хочется барышне.
Алена осмотрела купальню и только покачала головой:
— Вот сумасшедший… Вчера тут было пустое место, а сегодня купальня. И все это для вас, Оксана.
Оксана усмехнулась. Ей приятно было, что это сделано для нее. Ей вообще все было приятно здесь, потому что она в каждом шаге Яшки видела желание доставить ей удовольствие.
Когда плотники ушли, Алена разделась и прыгнула в воду, огласив речку радостными криками. Оксана, сняв платье, села на лесенке и стала болтать ногами в воде.
Из лесной чащи вылетела сова, проплыла над речкой и скрылась в вербах, на противоположной стороне. Оксана вспомнила, как в Кундрючевке Яшка неумело, торопливо объяснился с ней, потом убил такую же сову, и она камнем упала между деревьями панского сада. И какая-то неясная тревога наполнила грудь Оксаны. Чувствовала она: влечет ее к Яшке неудержимо, и нет у нее сил противиться этому влечению.
После купанья Алена и Оксана нарвали цветов и сели на пологом берегу речки. Алена была весела и без умолку говорила, сплетая венок из цветов. Мрачное настроение у нее исчезло, и она мысленно была уже у Леона в Югоринске.
Оксана делала венок и тихо напевала. Неожиданно она спросила:
— Что вам пишет Леон, что вы так рассердились на Якова?
Алена оглянулась по сторонам, не сразу ответила:
