Вошли и остановились. Посреди цеха, выстроившись в длинный ряд, шумели невысокие квадратные камельки — нагревательные печи. Из многочисленных дыр их торчали железные прутья — заготовки, било синее пламя, и от него в цехе туманом стоял угарный газ. Но люди не замечали его: подростки бегали от печей к прессам с раскаленными заготовками в руках, взрослые вставляли их в штампы и делали костыли, некоторые тащили тяжелые ящики куда-то вглубь цеха, и только мастер спокойно ходил возле прессов, заложив руки назад.
Заметив посторонних, о чем-то говоривших с костыльщиками, мастер направился к ним, но Леон и группа рабочих окружили его. В эту минуту шум печей вдруг стих и прессы умолкли.
— Товарищи костыльщики! — напрягая голос, крикнул Лука Матвеич. — На заводе объявлена забастовка. Все цехи, кроме вашего и литейного, бросили работу, избрали комитет и наказали ему составить требования насчет повышения заработка, отмены штрафов и про другие рабочие нужды. По поручению заводского стачечного комитета объявляем ваш цех остановленным. На завод не приходите до тех пор, пока дирекция завода не примет наших требований и пока комитет не объявит, что можно возобновить работу.
— Вон отсюда, иродово племя! — загорланил мастер, но Леон схватил его за руку, а пожилой костыльщик крикнул:
— Помолчи, жила чертова! — И, обернувшись к своим товарищам, спросил: — Как, ребята?
— Броса-аем!
— По дома-ам! — со всех сторон послышались голоса.
Лука Матвеич попросил костыльщиков помочь остановить литейный цех. Охотников нашлось много, но едва подошли к литейному цеху, как оттуда повалил народ.
Увидев Ряшина и Ткаченко, Лука Матвеич воскликнул:
— Браво литейщикам!
— Ура костыльщикам! — ответил Ткаченко, и веселые голоса наполнили заводской двор.
Леон наблюдал за Лукой Матвеичем, за его спокойными и точными действиями и думал: «Вот он, старый революционер. Ни одного лишнего шага! И как это он знает, что и кому сказать?»
Лука Матвеич взобрался на старые опоки и заговорил громко, отчетливо:
— Товарищи! По вашей воле завод стоит. Вместе со всеми рабочими России сегодня и вы выступили против своих угнетателей. Вчера полиция и казаки зверски расправились с Лавреневым и молодыми рабочими. Они хотели запугать вас. Отвечайте на это решимостью довести заводскую забастовку до победного конца! В ней сейчас — ваша сила, главное ваше оружие. Лавренев — честный человек. Это хозяин-капиталист и его холуи довели рабочих до отчаяния, и люди пошли на погром. Вы должны потребовать освобождения их и сказать, что иначе вы не пустите завод. Хозяин и власти — одна шайка. Не успели вы подняться на борьбу с Сухановым, как на вас бросили казаков и полицию. Значит, рабочие не могут успешно бороться против капиталистов, пока существует царизм…
Вдали на заводском железнодорожном полотне показались всадники. Лука Матвеич возмущенно закончил свою речь:
— Вот и сейчас нам не дают говорить: опять едут казаки. Не падайте духом, товарищи! Объединяйтесь для борьбы за полное экономическое и политическое освобождение!
Рабочие увидели казаков и бросились кто куда.
— По домам! — крикнул Ряшин.
Леон указал Луке Матвеичу на бракованные трубы и побежал следом за ним. Но казак с тремя белыми лычками на погонах настиг их, наклонился с седла и заработал нагайкой. Леон зашатался, закрыл лицо руками и почувствовал, как чьи-то сильные руки схватили его и понесли.
Очнулся Леон в трубе. Впереди него сидел тот самый мужик с рыжей бородой, которого он назвал трусом.
— Это ты меня сюда затащил? А где тот, усатый? — спросил Леон.
— Убежал. Но вахмистр, кажись, догнал его… Пошли, все уже утихомирилось. Кровь оботри.
Леон вытер лицо, вылез из трубы и несколько раз негромко крикнул: «Цыбуля!.. Цыбуля!» Из других труб выползли несколько человек, но Луки Матвеича среди них не было.
— Эх, такого человека не уберегли!.. — удрученно проговорил Леон. — На кой черт ты меня тащил? — обратился он к рыжебородому мужику. — Того, усатого, надо было спасать… Как звать-то, хоть скажи?
— Данила Подгорный… Я тебя спасал, думал, шашкой рубанули: кровью взялся здорово.
Леон направился к Ткаченко, жившему на казенной квартире рядом с заводом, и нашел его дома.
— Где Цыбуля? — спросил он.
— Арестован, — угрюмо ответил Ткаченко.
Леон сел на стул и упавшим голосом произнес:
— Пропал Лука Матвеич..
Домой он пришел с перевязанной головой. Алена, увидев его испятнанного кровью, с черной повязкой, в ужасе воскликнула:
— Кто это тебя?!
— Казаки.
— За что?
— Поди спроси их.
Алена села на стул и заплакала:
— Проклятая жизнь! Там меня отец порол арапником, тут тебя бьют… Да что это за наказание божие, за судьба такая?!
— Ну, ничего. Ты там перенесла, а я тут перенесу. Придет время, за все с них спросим.
— Спросишь ты с них! Лавренев уже спрашивал, да в тюрьме оказался… Эх, Лева, Лева! И на черта ты связался с ними, с хозяевами теми? Как будто тебе больше всех надо.
Возбужденная, быстрая, пришла Ольга. Едва она переступила порог, как Алена обратилась к ней:
— Оля, ну хоть бы ты отговорила его и не пускала в самое пекло. Ведь они его порешат когда-нибудь.
