— Леон!.. Леон, куда ж ты?.. Туды-сюды!.. Левка!.. А пошли вы к черту, — выругался Ермолаич, швырнув сумку с бочонками, и встал. — Расходись все немедля! На заводе такие дела, а у нас будто других занятий нет!
Дед Струков сложил свои карты и бросил на стол.
— Правильные слова, Ермолаич. Левку, может, казаки нагайкой хватили, потому голова у него перевязана, а мы…
Рабочие некоторое время сидели на своих местах, тихие, сумрачные. Потом тяжело поднялись и стали расходиться.
Леон возвращался домой, и в груди у него щемило от боли. Как же можно продолжать забастовку? Чего можно добиться, если люди ведут себя так, будто ничего и не случилось, если даже Ермолаич, член забастовочного комитета, играет в лото?
Дома Алена и Ольга встретили его тревожным вопросом:
— Где ты был? Луку Матвеича арестовали. По поселку разъезжают казаки. Многих взяли уже…
Леон зло посмотрел на них и с ожесточением ответил:
— Нас всех арестовать надо! За то, что жизнь свою в лото проигрываем, что Луку Матвеича не отбили от казаков!..
У Ткаченко собрались Ряшин, Вихряй, Ольга и Щелоков. Леон пришел последним.
— А где Александров? — спросил он, но, где был Александров, никто не знал.
Ряшин сел за стол, задернул окно занавеской и сказал тихим голосом:
— Начнем. Надо обсудить обращение к рабочим и требования к дирекции завода.
— Покажи, что ты написал, — попросил Леон.
Ряшин молча подал ему исписанные мелким почерком листки бумаги. Леон прочитал про себя требования, кольнул взглядом Ряшина и обратился к товарищам:
— Вы читали уже?
— Я говорил Ивану Павловичу, что надо сказать о восьмичасовом рабочем дне, а он говорит, что, мол, еще рано это требовать, — ответил Ткаченко.
— Я говорила Ивану Павловичу про самодержавие, а он высмеял меня, — обиженно проговорила Ольга.
Леон достал из кармана листовку Луки Матвеича и положил ее на стол перед собой.
Все напряженно ждали, что он скажет.
— О восьмичасовом дне ничего нет, про самодержавие, про свободу ни слова, — перечислял Леон. И думал: «Как же поступить? Ряшин гнет свое. Луки Матвеича нет».
Ряшин нетерпеливо ворочался. Он видел, что Леон сличает написанный им текст с листовкой, напечатанной на стеклографе, и догадался, что это мог сделать только Цыбуля. Еле сдерживаясь, он наконец сказал:
— Дорохов, я председатель забастовочного комитета и несу полную ответственность за свои действия перед рабочими. Я уже говорил вчера, что некоторые из предложенных здесь Цыбулей заявлений могут отпугнуть от нас все общество. Надо пока говорить о повседневных, всем понятных нуждах рабочих, а не витать где-то в облаках общей политики и будущих благ.
— Не согласна я, — решительно заявила Ольга. — Как это не думать о будущем? А остановка завода, это, по-вашему, — не политика? А протестовать против кровавой расправы полиции и казаков с рабочими — не политика? Это и есть та самая политика, про которую говорил товарищ Цыбуля.
— Правильно, Ольга, — поддержал ее Ткаченко. — К нам прибыла казачья сотня, а кто ее послал? Власть, значит, правительство, самодержавие. Вот и выходит, что мы уже начали борьбу с самодержавием, а не только с хозяином завода. Так я понимаю.
«Ну, Иван Павлович, теперь держись… Левка разделает тебя под орех», — мысленно говорил Вихряй, ворочаясь на табурете, будто ему не терпелось поскорее высказаться.
Леон спросил его:
— Ты хочешь говорить?
Вихряй растерянно заморгал глазами.
— Я? Нет… Просто я согласен. с Ольгой и Ткаченко.
Леон сложил вчетверо листовку Ряшина, спрятал ее в карман и сказал:
— Давайте, товарищи, почитаем другую листовку. Твою листовку, Иван Павлович, пускать в дело не стоит: она неправильная.
— Это почему же? — сердито спросил Ряшин.
— А вчера агент губернского комитета ясно говорил почему.
Ряшин встал из-за стола и сделал вид, что хочет уходить.
— Я не могу быть председателем в таком случае, — заявил он. — У нас забастовочный комитет, а не политическая организация. Цыбуля и губернский центр не имеют права навязывать рабочим свою волю…
Леон резко прервал его:
— Цыбуля — представитель нашей партии и дает нам, рабочим, дельные советы. Не угодны они тебе — воля твоя…
Ряшин надел картуз и слегка поклонился всем:
— Можете разговаривать в том же духе, а меня прошу освободить от ненужной траты времени. Я не привык, чтобы юнцы читали мне лекции о том, как лучше ходить по земле грешной… Дай сюда мою листовку, и мы квиты, товарищ Дорохов.
— Это что же — бежать? В кусты бежать в такую минуту? — сверля Ряшина злым взглядом, спросил Леон.
— Почему «бежать»? Просто нам не по пути, только и всего, — ехидно ответил Ряшин.
Леон встал и возбужденно прошелся по комнате.
— Вот что, Иван Павлович, — обратился он к Ряшину, — если ты расклеишь свою листовку, мы… мы поведем с тобой борьбу. Как смеешь ты, передовой человек, так поступать в этот момент? Рабочие играют в лото, гуляют, не знают, что им делать, а мы не можем указать людям верный путь. Какие же мы после этого социалисты?
