— Ты молокосос, — холодно ответил Ряшин, — и тебе надо еще самому учиться, прежде чем поучать других. Злостной демагогией занимаешься… И я, конечно, скажу об этом, где следует.
Леон задрожал от обиды, язвительно спросил:
— В полиции, что ли?
— Э-э, ты начинаешь ругаться… Не советую. Ты еще придешь ко мне, молодой человек.
Ряшин ушел.
Утром следующего дня на стенах завода и на заборах появилась листовка за подписью: «Бастующие рабочие». Патрулировавшие казаки сорвали ее. А вечером Вихряй, Ткаченко и Ольга расклеили отпечатанные на стеклографе листовки с текстом Луки Матвеича и за подписью «Заводской стачечный комитет» и «Югоринский комитет Российской социал-демократической рабочей партии». Листовка кончалась требованием восьмичасового рабочего дня и лозунгами: «Долой кровавый разбой полиции и казаков! Да здравствует свободная стачка рабочих!»
В центре города и возле завода листовку сорвали быстро, но в поселках она висела до полудня, пока ее не уничтожила полиция. Рабочие сняли со стен несколько листовок и пустили их по рукам.
В полдень Ермолаич и Вихряй, вручавшие требования директору завода, по выходе из конторы были арестованы, а вечером казаки приезжали к Горбовым и сделали обыск. Леон незадолго до их появления ушел на хутор к Степану Вострокнутову.
Еще через день были арестованы Ряшин и его друг, хранивший литературу кружка.
Казаки начали устраивать облавы. Окружив поселок, они задерживали рабочих, врывались в дома, под видом обыска потрошили сундуки, шашками вспарывали подушки и перины, а если рабочий жил на казенной квартире, — выбрасывали вещи на улицу. Каждого десятого из тех, кто не хотел идти на работу, задерживали и отправляли в полицейский участок. Но рабочие все равно не шли на завод.
Стачечный комитет послал директору завода для передачи хозяину требование прекратить глумление над народом, а по поселкам было расклеено обращение к населению с просьбой не поддаваться запугиваниям казаков. Обращение всюду было сорвано, и за его чтение люди подвергались аресту. Второе требование к Суханову тоже осталось без ответа.
Тогда члены стачечного комитета, выбирая часы, когда в поселках не было казаков, начали ходить по домам, агитировать и убеждать рабочих не выходить на работу. Но по поселкам распространялись невероятные слухи о высылке всех забастовщиков в Сибирь, о том, — что в Югоринск едут войска с пушками, что на завод Суханова из России уже направляются рабочие с других заводов, и не было двора и семьи, где люди не были бы охвачены тревогой и страхом за себя или близких.
Так длилось шесть дней. На седьмой день, ничего не добившись, напуганные действиями властей, люди пошли на завод. Стачечный комитет вынужден был выпустить объявление о прекращении стачки.
Было морозно, падал мелкий, колючий снег.
Над заводом, над потухшими печами и черными трубами, кружилось и горланило воронье.
У заводских ворот, охраняемые казаками, в шубах сидели за столами мастера завода. Перед ними были списки рабочих, карандаши, перочинные ножи. Снег сыпался на столы, на списки, но мастера стряхивали его и, стараясь перекричать друг друга, выкрикивали:
— …Следующий!
— …За ворота! Следующий!
— …Пропущай!
К столу мастера Шурина подошел Александров. Шурин взглянул на него, хихикнул:.
— А-а, господин старшой? Старшой забастовщик? Иди-ка вон туда, — кивнул он в сторону степи за заводом. — Там тебе, может, больше заплатят.
— Как, то есть, иди? — спросил Александров.
— Тебе сказано — иди, значитца. иди, — сказал, подходя к нему, чубатый казак.
— Следующий! — кричал Иван Гордеич. — Фамилия? Номер? — И, найдя фамилию в списке, примирительно говорил: — Иди в цех… Да благодари бога и вперед думай своей башкой.
— Следующий!.. Фамилия?
— А-а, бунтовщик? За ворота, с собаками повой.
— Сам ты собака!
— Проходи, не задерживай, — выталкивал рабочего на улицу казак с винтовкой.
— Что ты меня уговариваешь? Ты будешь мою семью кормить? Изверги вы, богом проклятые!
Казак взял рабочего за руку и, оглянувшись, тихо сказал:
— Иди-ка добром да скажи своим, чтоб не очень буянили. Сотник приказал спуску вашему брату не давать.
— Следующий!.. Номер? Фамилия? — крикнул Иван Гордеич.
— Колосова Ольга…
Иван Гордеич глянул на Ольгу поверх очков, поискал в списке фамилию и показал крест, поставленный рядом с ее рабочим номером. Укоризненно покачав головой, он достал из кармана резинку и стер крест.
— Проходи…
Ольга отошла в сторону и остановилась, ожидая, пропустят ли Леона и Ткаченко.
— Следующий!.. Номер?
Шурин поднял глаза и, увидев перед собой Ткаченко, ухмыльнулся.
— Придется с девками, парень, работать тебе… У-у, крамольник! За ворота!
Ткаченко взял список, посмотрел в него: рядом с его фамилией стоял жирный черный крест.
— Не задерживай, — сказал молодой казак и взял его за руку, но Ткаченко оттолкнул его.
— Кого защищаешь, станишник? Кровососов народа?
— Это что за речи? Взять! — крикнул, подходя, урядник.
Ткаченко выбежал на улицу и смешался с толпой.
— Следующий!.. А-а, — злорадно произнес мастер кирпичного цеха и повысил голос: — За ворота!
