— Не все такие, мамаша, как вы. Я видел в тюрьме мужчин, которые плакали, как дети, когда попадали в камеру.
— То они попервости, а потом пообвыклись небось и стерпелись… Эх, Левушка-а! — вздохнула Дементьевна. — У всякого человека живое сердце, но если ему волю давать не ко времени, то оно только в расстройство душу введет, а ничего не переменит. Знать надо, когда давать ему волю. А как ты узнаешь? Потому люди и терпят и не дают волю сердцу. Не знают они, когда наступит такое время.
Леон искоса бросил на нее удивленный взгляд, мысленно повторил: «Не знают люди, когда надо дать сердцу волю… Умно сказано!»
В комнату вошел Иван Гордеич, широко перекрестил грудь.
— С праздником да с благополучным возвращением, хозяин! — Обняв Леона, он трижды поцеловал его, потом. отвернулся и, смахнув рукой слезу, добавил: — Найдет господь управу и на них, окаянных, дай срок.
Леон так же, как и на Дементьевну, с удивлением посмотрел на Ивана Гордеича и понял: нет, не те стали люди, что были прежде. «Если уж Горбовы так говорят, что тогда говорят и думают другие?»
В первые дни Леон никуда не ходил, но зато к нему приходили друзья, соседи и просто знакомые по цеху. Многие приносили ему скромные подарки — кто ведро картошки, кто помидоры или яблоки, а дед Струков и Щелоков отдали ему сто рублей, собранных ими среди рабочих.
Леон был взволнован таким отношением к нему, благодарил, пожимал руки.
— Ну, спасибо, мои дорогие, сердечное спасибо всем.
— Поправляйся скорее, от тебя одна тень осталась, сынок, — отечески ласково говорил дед Струков.
Приехал и Данила Подгорный и опять, как и летом, привез Алене мешок муки.
Леон не сразу узнал Данилу Подгорного, высокого мужика с рыжей бородой, который когда-то затащил его от казаков в трубу. Теперь бороду Подгорный подстригал коротко.
Леон спросил, где он работает. Подгорный махнул рукой и горько усмехнулся.
— На мельнице, мирошником у нашего богатея, — ответил он и, смущенно пряча глаза, добавил: — Бросил я завод после бунта Лавренева. Не оторвусь от земли, хоть плачь. И Степан Вострокнутов бросил, уехал.
— Уехал? — удивленно переспросил Леон. — В Кундрючевку вернулся?
— В Садках он, в соседнем хуторе, — ответила Алена.
— Да. Значит, не пересилил это, — задумчиво проговорил Леон. — Я тоже когда-то тосковал по земле, да вот рабочие люди помогли увидеть жизнь, и смотрю я теперь немного дальше своего крестьянского двора.
Данила Подгорный промолчал.
Заседание членов Югоринского комитета было назначено на квартире у родственника Александрова, в Северном поселке. Идти туда было не близко, но в городе Леон не захотел показываться, зная, что полиция будет следить за каждым его шагом.
Вместе с Ольгой он отправился на заседание, как только стало темнеть. Ольга знала, что в тюрьме Леон был организатором массовой голодовки политических заключенных, и то и дело брала его под руку и вела, как больного.
— Веселее шагай, — подбадривала она его. — Постарел, что ли?
— Отвык ходить. Все тело дрожит, как после хворобы какой.
— Ну, если устал, давай посидим.
— Мы и так опаздываем.
Ольга крепче взяла его под руку, и они пошли быстрее.
— Поляков кооптировал к нам бухгалтера, того, в синих очках, что расчеты выписывал стачечникам, — сказала она после некоторого молчания.
— Кулагина? — догадался Леон.
Ольга кивнула головой.
— Но он работает, будто переменился. И не узнаешь, что был экономистом.
— Не верю. Такие не меняются.
— Но тогда и Ивану Павлычу верить нельзя?
Леон не сразу ответил. Ряшин сидел вместе с ним, вместе они делили тяжесть заключения, и у них не осталось ничего такого, о чем бы они не переговорили.
— Иван Павлыч — другое дело, — возразил Леон. — Тот, кажется, понял свои заблуждения. А этот, в синих очках… Впрочем, увидим… Ты знаешь, что происходил второй съезд?
— Знаю.
— А больше ничего не знаешь?
Ольга почувствовала: Леону известно что-то большее, и насторожилась.
— Нет. А что?
Позади них послышался топот конских копыт, шум брички. Леон дернул Ольгу за руку, и они свернули в сторону от дороги.
— Но-р, рыжий! — услышали они голос Зайца и с недоумением переглянулись.
— Зайца я не приглашала, — сказала Ольга.
Леон немного запоздал и пришел, когда все уже были в сборе. Александров впустил его и Ольгу в дом, выслал из комнаты сына, чтобы предупредил в случае чего, и, вернувшись, взял Леона за плечи:
— Ну, коренной вальцовщик, какая она на казенных харчах была житуха? Вижу: плохая, очень плохая. Придется больше не пускать тебя действовать в открытую. Еще раз заремизят, и все.
Леон улыбнулся.
— Ничего, Александрыч. Мы народ живучий. Душа цела — и хорошо, а кости мясом обрастут, как говорится… Да и ты, я гляжу, постарел немного.
Рюмин крепко пожал руку Леона, а Кулагин так приветливо заулыбался, что Леон подумал: «Может быть, в губернском центре лучше знают людей?»
Александров налил каждому по стакану чаю, принес варенье в вазочке, пустую водочную бутылку поставил и, бросив на стол карты, сел под иконами.
Леон взял карты, медленно перетасовал их и отложил в сторону.
