Леон пожал плечами и, сняв бобриковый жакет, сел на скамейку возле печки покурить. «Как батя начинаю. Только тот с горя курит, что с судьбой никак не сладит, а я — что не слажу с Аленой», — подумал он и покачал головой.
В печке жарко горел уголь. Отсветы его румяными тенями падали на белую рубашку Леона, на худое задумчивое лицо. О ноги его, о сапоги, терлась головой кошка, но он не замечал ее.
На рождество Леон отправил Алену в Кундрючевку, а сам решил навестить Чургиных и поехал на шахту.
Варя встретила его упреками:
— Ну, как тебе, Лева, не стыдно? Осенью освободился из тюрьмы и до сих пор глаз не кажет… Я уже думала, опять не случилось ли что.
— Сил набирался… А где начальник?
— В город поехал, к Луке Матвеичу. А ты почему один, без Алены?
— Поехала на хутор, своих проведать… Ну, а вы тут как? Батя, Оксана не были?
— Батя сегодня уехал с мамашей — были в гостях. А Оксана тут, учительствует. К матери в Новочеркасск вчера поехала.
Леон посмотрел в окно. На улице, на крышах домов лежал снег. В окнах горел багряный отсвет заката. В палисадниках, не шевелясь, деревья держали на ветвях хрупкий покров инея, точно боялись рассыпать его, но он то здесь, то там тихо падал на землю серебристой пылью.
Варя готовила обед и рассказывала о свадьбе:
— Федька в чине каком-то пришел, в школе военной учился. Ну, батя ему условия придумал: мол, хочешь жениться на Насте, женись, но жить переходи к нам. Поругался Федька с отцом своим и перешел к нашим, вроде в приймы. Батя не нахвалится им, говорит: «Бели бы сын у меня такой уродился хозяйственный, — с самим сватом Загорулькой можно было бы богатством помериться. Ну, да теперь, мол, мы пойдем в гору непременно, у Федьки золотые руки…» Не говорит только, когда же ему придется кубарем лететь с той горы.
Леон усмехнулся. Чургин-младший, мастеривший что-то на полу, спросил:
— Мама, а кто будет летать?
— Дедушка, сынок.
— И я буду…
Леон взял малыша, поднял до потолка и поставил на ноги.
— Нет, Никита, ты очень тяжелый. Наверно, камни ешь?
— Камни никто не ест, дядя Леон. Я жареную картошку и молоко ем! — с обидой проговорил малыш.
Чургин приехал поздним вечером. Медленно войдя в комнату, он негромко сказал:
— А-а, да тут с гостями! — и, поставив на стул небольшой саквояж, протянул руку Леону. — Надолго? А я думал депешу давать тебе.
Леон вопросительно посмотрел на него, но он ничего больше не сказал и, неторопливо сняв шапку, ладонью пригладил волосы.
— Ты у Луки Матвеича был? — спросил Леон.
— Да.
— Как там дела у него?
— Дела? — переспросил Чургин и, поправив на окнах полотняные занавески, достал из саквояжа пачки листовок.
Тонкий лист газеты он молча положил на стол.
То была «Искра», номер 53.
Леон взял газету, прочитал извещение о съезде РСДРП.
— Извещение о съезде? Так поздно? — удивился он и, перевернув газету, увидел сообщение.
Изменение в редакции «Искры».
«После съезда тов. Ленин, первого ноября, выступил из редакции, оставаясь сотрудником „Искры“. Оставшийся член редакции Г. Плеханов, на основании параграфа двенадцатого устава партии, кооптировал в редакцию четырех бывших ее членов (В. Засулич, П. Аксельрода, Старовера, Л. Мартова). Таким образом, с настоящего номера „Искра“ выходит под редакцией той же коллегии, которая ею руководила в течение трех лет, за исключением выбывшего из нее тов. И. Ленина».
Леон поднял глаза на Чургина. Тот сидел на стуле и тихо барабанил пальцами, а на коленях у него сидел сын и щебетал веселым, звонким голосом, что-то рассказывая. Леон еще раз прочитал заметку и тогда только понял: Плеханов самовольно ввел в редакцию «Искры» не избранных съездом редакторов. «Искру» захватило меньшинство…
— Та-ак… — нахмурился Леон и мысленно представил себе: перед ним стоит Ряшин, сверлит его высокомерным, ехидным взглядом и говорит: «Ну, что теперь скажешь? Чья линия восторжествовала? Быть может, поменяемся ролями в комитете?»
Леон встал, прикурил папиросу от лампы и присел на корточки возле печки, пуская в топку тонкие струйки дыма.
— Тяжелые вести привез ты, Илья, — с горечью проговорил он.
