По пути домой, в поезде, Леон встретил человека в каракулевой шапке. Он сидел на нижней полке, рукой держась за железную подпорку и слегка откинув голову, и лицо его скрывалось в тени. Леон не обратил на него внимания, спрятал под лавку мешок с литературой, достал папиросы и сел напротив него.
— Вагон для некурящих, — сказал человек в каракулевой шапке. — Если не ошибаюсь, Леон Дорохов? — спросил он, показавшись на свет.
— Господин Овсянников? — узнал Леон. — Давненько не встречались. Откуда вы и куда?
Овсянников протянул руку, ответил:
— Из Новочеркасска в Югоринск. — Оглянувшись на соседей, он тоже вынул пачку папирос и предложил Леону: — Давайте закурим, тут все храпят.
— К Оксане заходили? — спросил Леон.
— Как же… — криво усмехнулся Овсянников. — Но там… Словом, другие времена, другие песни. Яков Загорулькин импонирует и Оксане, и этой старой деве… Давайте говорить о другом!
Он умолк и сильно задымил папиросой. А через минуту сам возобновил разговор об Оксане:
— Любил я ее, честно говорю, Леон. Четыре года ждал ее, а пришел к ней — мраморная, неживая статуя, красивая, как богиня, и холодная, как лед. Посмотрел я на нее и ничего не сказал о себе. Нечего было. И не к чему, — с болью в голосе сказал он и опять сильно задымил папиросой. Потом, взглянув на Леона усталыми глазами, спросил: — Неужели ваша сестра пойдет за помещика?
Леон, словно желая ободрить его и доставить ему хоть какое-то утешение, уверенно ответил:
— Она не будет его женой.
Овсянников даже наклонился к нему и схватил его за руку:
— Не будет? Вы, значит, против этого брака?
— Решительно против.
— И вы уверены, что Оксана посчитается с вашим мнением?
Леон хотел сказать: «Не совсем», но, видя горящий взгляд Овсянникова и поняв, что его ответ имеет для него немаловажное значение, ответил все тем же убежденным тоном:
— Уверен. Если не с моим лично, то с мнением родных, во всяком случае, она должна посчитаться.
Овсянников откинулся к стенке и тихо сказал:
— Я не сентиментален, но все-таки приятно, когда тебя понимают…
Овсянников остановился на квартире сначала у Леона, потом договорился с Горбовыми, перешел к ним и принялся хлопотать о месте учителя. У него имелась хорошая рекомендация, да и родословная была подстать, но в городе вакансий не было, и ему с трудом удалось получить место учителя земской школы на ближайшем призаводском хуторе.
Как-то он зашел к Леону побеседовать и спросил:
— Вы тут свой человек, скажите, здесь нет моих единомышленников? Вы, конечно, помните наши разговоры при первом знакомстве и догадываетесь, о чем идет речь.
«Домашний революционер», — вспомнил Леон и ответил:
— Не знаю. Вообще тут кое-кто есть. А кто именно вас интересует? Можете говорить.
— Социалисты-революционеры.
— Эсеры? — удивился Леон, — Вот уж не завидую вам… На заводе что-то не слыхать про них.
Овсянников смутился.
— А вы эсдек? Я спрашиваю потому, что вы меня знаете и, надеюсь, верите в мою порядочность.
— Вы очень любопытны, — усмехнулся Леон.
Овсянников еще не забыл, каким он видел Леона у Оксаны, и осторожно попытался расспросить о нем у Горбовых.
Дементьевна знала, что ее новый нахлебник — сын священника, и хоть и не все, но рассказала о Леоне достаточно.
— Самый главный он был тут, промежду рабочими. За это и в остроге, бедняжка, очутился и горя натерпелся, истинный господь.
— В тюрьме? За что же его посадили?
— А бог его знает, говорили — за непочитание начальства, — увильнула Дементьевна и тут же добавила: — Теперь, кажись, бросил все. Полиция все ищет того усатого политика, а его и след, бог дал, простыл… Все, все бросил, истинный господь, Лева наш.
Вскоре на заводе была разбросана гектографированная листовка: «Боевые задачи пролетариата». В ней пересказывались мысли газеты эсеров «Революционная Россия», и Леону не трудно было понять, что это дело рук Овсянникова. «Час от часу не легче», — подумал он. Потом составил ответную листовку по брошюре Ленина «Революционный авантюризм», а позднее на собраниях групп члены комитета провели беседы на тему: «Марксизм и терроризм».
Овсянников, встретив Леона, с усмешкой сказал:
— Ну, Леон, значит, будем бороться? — и добавил: — Напрасно вы только выражаетесь так резко.
— Напрасно вы приехали сюда, Виталий. Тут почва для вас не совсем подходящая, и ваши «семена» вряд ли взойдут, — ответил Леон.
Овсянников рассмеялся.
— Я вам тогда, у Оксаны, предрек тюрьму и не ошибся. Надеюсь, не ошибусь и сейчас, если скажу: «Попадете вы опять в тюрьму, ничего не добившись».
— Мне сейчас некогда, но как-нибудь мы поговорим об этом, — сказал Леон и пошел своей дорогой.
