Чургин сидел на стуле, откинув голову к стене, и думал. По всему югу России только что прокатилась волна стачек и демонстраций. В Николаеве у рабочих было столкновение с полицией, в Киеве и Харькове — с казаками. В Туле оружейники устроили демонстрацию против зверской расправы полевых судов над демонстрантами южных городов страны. В Харькове опять собрались земские деятели и требуют реформы… Царь, намеревавшийся посетить Рим, вернулся в Россию из Вены, потому что итальянские социалисты подняли бурю протеста против его визита. В стране, в толще рабочей и всей народной жизни, зрели силы революции. Их надо было собрать воедино и повести на штурм самодержавия. Вся партия, как один человек, и каждый из ее членов должны были работать ради этого великого дела, работать дружно, не покладая рук, не жалея сил. А меньшинство окончательно встало на путь раскола и захватило «Искру». Стремясь добиться соглашения с меньшинством, Плеханов поместил в номере 52 «Искры» статью «Чего не делать», направленную против Ленина и большинства партии.
— Да, Леон, тяжелые времена наступили, — сказал наконец Чургин, прерывая свои размышления. — В заграничной Лиге РСДРП взяли верх сторонники меньшинства и официально объявили борьбу против ЦК и товарища Ленина. Мартов и Троцкий открыто заявили, что для достижения их целей «должны применяться все средства, которые расширили бы сферу влияния меньшинства». Они рекомендовали своим сторонникам захватывать руководство в местных комитетах. Как видишь, это уже не разногласия. Это похоже на создание своей меньшевистской партии… Товарищ Ленин покинул съезд Лиги в Женеве, а ЦК объявил этот съезд незаконным, но обуздает ли это меньшинство — неизвестно. Одно мне хорошо известно: Загородный, Ряшин, Поляков все силы направляют сейчас на захват искровских комитетов.
— Что же вы там решили?
— Решили апеллировать к рабочим-партийцам. Надо растолковать им, о чем идет сейчас речь и каковы расхождения между большинством и меньшинством. Сумеем мы хорошо разъяснить это — Ряшины и Загородные будут биты. Кстати, новый губернский комитет вывел из своего состава Полякова.
— Тогда и мы выведем из комитета Ряшина и Кулагина.
— И правильно сделаете.
— Кого кооптировали вместо Полякова?
— Меня… А тебя — моим помощником, — добавил Чургин.
Леон ничего не сказал, но подумал: «Что ж, помогать Чургину я смогу…»
Варя после ужина улеглась с малышом спать, но Чургин с Леоном продолжали беседовать. Неожиданно в дверь постучали карандашом. Чургин вышел и вернулся с телеграммой в руке.
— «Дедушка шлет почтение. Приехать не может, заболел», — прочитал он вслух и опустил голову, медленно складывая телеграмму вчетверо. Наконец он глухо сказал: — Подана через час после моего отъезда. Лука арестован.
Леон решил немедленно вернуться в Югоринск.
В полночь, взяв с собой листовки, Чургин пошел проводить его на вокзал.
Было морозно, шел снег. В поселках было темно, безлюдно. Надоедливо, тоскливо выли собаки.
В Собачеевке кричали и ругались, шахтеры. Вот послышался приближающийся шум и грозный выкрик:
— Мне живот подрезать?.. Ду-ушу выну-у!
В ту же минуту раздался звон стекла, собаки подняли лай, и шум шагов убегавших покатился по переулку:
Чургин узнал Недайвоза и крикнул:
— Иван! Иди сюда.
Недайвоз остановился. Леону вспомнилось, как он когда-то говорил Чургину; «Даю слово больше не драться и не буянить».
Чургин подошел к нему, незлобиво спросил:
— Ну, как жизнь молодая? — Поправил на голове его сбившийся картуз. — Пошли вместе, проводим Леона.
Недайвоз ожидал от него не этих слов и воскликнул, увидя Леона:
— Леон? Братуша, сколько лет, сколько зим! Ну, как оно там у тебя?
— Да у меня — ничего, а вот у тебя что-то все никак не ладится.
— Да, понимаешь, братуша: этот Степан… Были вместе, ну слово за слово, и заругались. А он, гад, кулаком не осилит, так кинжалом хотел меня пырнуть. Ну, я и не стерпел, — оправдывался Недайвоз и поспешил добавить: — Но это — последний раз. Больше я с ним не буду связываться, даю слово!
Чургин запустил руку в его карман, достал оттуда железный кастет и выбросил в снег, затем вынул из своего кармана пачку листовок, протянул Недайвозу.
— Пора, брат, за ум браться! Займись-ка вот делом. Бросай под двери, под ворота и камешком прикрывай. В шахте оставишь несколько штук, а завтра мне скажешь, как и что, — сказал он так просто, как будто каждый день говорил об этом, и, дернув Леона за рукав, пошел по улице.
Недайвоз поднес к глазам пачку листовок, посмотрел на нее, на удалявшиеся силуэты Чургина и Леона и переступил с ноги на ногу.
— Постой… Нет, как же это? — проговорил он в раздумье. — Как же это так выходит? Мне, Ивану Недайвозу… Это же политическое дело! — Потом оглянулся по сторонам, точно боялся, что за ним кто следит, и, подойдя к чьей-то землянке, сунул листовку под дверь.
— Это Недайвоз делает. Лежи смирно, — сказал он и пошел по домам и землянкам, оставляя в щелях дверей листовки.
