— Шрапнель, — ответил Ткаченко и спросил в свою очередь — Что будем говорить рабочим? Меня замучили вопросами.
— Как ты отвечал?
— Как говорил Рюмин: что она, эта война, нужна царю да капиталистам.
— Правильно. Сегодня обсудим все. Позови Ольгу, придется ей сегодня же поехать к Чургину.
Целый день в соборе, в церквах Югоринска служили молебны с провозглашением многолетия, «самодержавному, великому государю», потом ходили по улицам с хоругвями, с портретами царя и пели гимн.
Из хуторов на подводах съезжались запасные, толпами ходили по городу, пили водку и пели «Последний нонешний денечек».
— Проучим их, косоглазых нехристей! — раздавалось на улицах.
Кричали лавочники, гимназисты, чиновники, запасные. А в поселках проклинали войну, плакали и причитали женщины, стучали молотками старики, собирая ящики, сундучки будущим солдатам русской армии…
Вечером на заседании Югоринского комитета, на квартире у Рюмина, разгорелся спор. Леон и Рюмин говорили, что война между русским царем и японским микадо, не поделившими захваченные чужие земли, не отменяет революционной борьбы против самодержавия, что рабочим и крестьянам нет никакого дела до китайских и корейских земель.
Ряшин и Кулагин доказывали, что Япония сама пошла на Россию и что социал-демократы должны поэтому призвать рабочих на защиту отечества.
Споры ни к чему не привели. Разногласия в комитете, и без того расколовшемся на большевиков и меньшевиков, обострились еще больше.
Когда провожали первую партию запасных, Леон пришел на вокзал, запруженный народом. В рабочих тужурках, в крестьянских шубах, в свитках люди стояли на снегу, окруженные родными, сундучками, мешками с провизией. Над вокзальной площадью, как над огромным базом, стоял пар, от него индевела одежда, деревья.
Рядом с Леоном стояли маленькая женщина и невысокий худощавый крестьянин в старой, залатанной шубе. Женщина судорожно прижимала к себе уцепившихся за ее платье малышей и негромко причитала:
— Да покидает нас, родимые мои деточки, батенька наш, да повезет он свою головушку на чужую сторонушку…
Дед Струков провожал сына. Старик то и дело нагибался к свежеокрашенному зеленому ящику-сундучку, бренча замочком.
— На гибель гонят, язви их, а детишкам — карточки останутся на память. Эх!.. — с отчаянием махнул он рукой.
На перроне, окруженный толпой, под звуки гармошки лихо плясал вихрастый пьяный человек, задорно выкрикивая:
Леон отошел в сторону и обратил внимание, что какой-то гимназист и дама ходили в толпе и раздавали небольшие кульки и медные крестики. На кульках было написано: «За веру, царя и отечество».
Из мягкого вагона длинного эшелона вышел пожилой полковник. Вокруг него засуетились ротные офицеры.
— По ваго-о-на-ам! — раздалась команда.
Площадь зашумела, зашевелилась, запасные торопливо попрощались с родными, взвалили на плечи сундучки, мешки и пошли на перрон.
Леон подошел к сыну Данилы Подгорного. Жена повисла у него на шее и рыдала, а мальчик руками обхватил его за ноги и голосил вслед за матерью:
— Батечка, родненький батечка, не ходи-и!..
Молодой Подгорный, розовощекий, кряжистый мужик, взял его на руки, поцеловал и, смахнув слезу, сказал отцу:
— Не дайте детям по миру пойти, в случае чего, батя.
— Не дам, не дам, сынок! Вертайся сам жив-здоров, — сквозь слезы ответил Данила Подгорный.
Через час погрузка была закончена. Офицеры отогнали народ от вагонов, и эшелон медленно тронулся на север. Женщины подняли крик, толпой хлынули вслед за вагонами, потом побежали. Вместе с ними бежала невестка Подгорного, падала на снег и вновь бежала, таща за руку ребенка. Потом схватила его, хотела показать выглядывавшему из вагона отцу, но поскользнулась и упала.
Леон поднял женщину, взял на руки ребенка.
— Не надо плакать, малыш! Слезами горю не поможешь, — говорил он, и у самого горло сдавило спазмой.
А поезд уходил все дальше и дальше, давая тревожные гудки, разгоняя с пути прохожих, и над головами людей, над станцией, над поселками в лазурное небо катились от него черные, чадные клубы дыма.
Леон задержался у Рюмина и пришел домой около полуночи.
Оксана что-то читала, а Алена слушала ее и вязала скатерть из красного гаруса.
— Еще не спите? — спросил Леон, раздеваясь.
— Уже выспались, — ответила Алена. Она налила воды в таз и занялась приготовлением ужина, а Леон, сняв рубашку, стал умываться.
— Ты на вокзале был? — спросила Оксана. — Говорят, запасные настроены воинственно?
— Не заметил.
— А мы были в городе, на манифестацию смотрели и о тебе вспомнили: если бы ты попался этой толпе со своей листовкой, разорвали бы. Вы что, выступаете против войны?
— Не все, — умываясь, ответил Леон. — А ты что, выступаешь за войну?
Оксана закрыла книгу, положила ее на бамбуковую этажерку.
— В принципе я не одобряю войны, но она началась, и как же можно желать поражения своей армии? В конце концов воевать-то будет не царь, а простые русские люди…
