— Не умеешь сопровождать, — усмехнулся Леон, увидев Овсянникова.
— Не умею, ты перещеголял меня… Добрый вечер, Оксана!
— Виталий! — удивилась Оксана.
— Куда это вы?
— На вокзал.
— А мне можно с вами?
Оксана вопросительно посмотрела на сидевшего рядом с ней Рюмина, и тот предложил:
— Садитесь к нам. Неудобно немного, ну, в тесноте, да не в обиде.
Овсянников отпустил извозчика, сел на передок саней, и заводские кони помчались по улице, звеня бубенцами.
Овсянников всю дорогу до вокзала был весел, шутил, но когда Леон и Рюмин пошли за билетом, он стал серьезным и заговорил с грустью:
— Оксана, я знал, что вы приехали, — я живу у Горбовых, — но сдержал себя и не искал встречи с вами. Скажите, могу я на что-нибудь надеяться?
Оксана не сразу, но твердо ответила:
— Да, Виталий, вы благоразумно поступили, что не искали встречи со мной. Это не доставило бы вам удовольствия. — Увидев возвращающихся Рюмина и Леона, она подала ему руку: — Не сердитесь на меня. Останемся друзьями.
Оксана села в поезд, но в Кундрючевку не попала. Курьерский не остановился на станции Донецкой, и она проехала в Александровск.
В Кундрючевке было тихо. Возле колодцев хуторские ребята поили скот, на завалинках сидели и разговаривали деды, по улицам, по дороге важно расхаживали среди кур сердитые петухи. С бугра возле речки доносился веселый гомон детворы, катавшейся на салазках.
Нефед Мироныч, сидя на корточках у веялки, возле амбара, рассматривал очищенный на семена ячмень.
— Чертово дело: овсюг в зерно попадает. А ну, девчата, остановите веялку, — сказал он поденщицам и крикнул работнику Семке: — Семен, найди-ка там какую-нибудь полстину! Может, она поймает этого черта — овсюг!
Семка взял в сарае старую полстину. Нефед Мироныч отрезал от нее кусок, приладил его к решетам и сам насыпал ячменя в веялку. Ворс полсти задержал овсюг, и он не попал в зерно.
— А-а, паршивец, поймался? Давайте теперь, девчата, веселей крутите, — обрадовался Нефед Мироныч.
Зайдя в амбар, он проверил щупом, не согрелась ли пшеница, осмотрел пол, — нет ли мышиных нор, и, выйдя во двор, взглянул на небо.
В небе светилось яркое солнце, на земле все сверкало и слепило глаза от снега. «Пора обедать, а мать что-то не зовет», — подумал Нефед Мироныч и грузно зашагал к дому.
По двору ходили гуси, утки, куры, у длинного корыта бабка кормила свиней и била их палкой, чтобы не мешали друг другу есть.
Нефед Мироныч подошел, присел на корточки возле молодого кабана и стал почесывать ему за ухом.
И в это время на колокольне ударили в большой колокол, и он забился гулким, недобрым звоном. Нефед Мироныч испуганно оглянулся по сторонам: не пожар ли где? Но нигде ничего не было видно, и он заторопился к воротам.
Во двор, распахнув калитку, вбежал посыльный из правления.
— Война!.. Скорей к атаману! — истошно крикнул он и исчез.
Нефед Мироныч взглянул в сторону церкви. Там всё били в колокол. Низкий звон его тревожным гулом катился над хутором, над тихими улицами, выгонял кундрючевцев из хат, и они опрометью бежали к правлению.
— Осталась Аленка солдаткой! — раздраженно сказал Нефед Мироныч и в сердцах ударил ногой кабана так, что он пронзительно взвизгнул.
На площади собрался весь хутор. Атаман Калина прочитал бумагу от войскового атамана и объявил, каких возрастов запасные из мужиков и каких возрастов казаки в двадцать четыре часа должны явиться к хуторскому правлению.
— Да чтоб кони были как следует, да чтоб амуниция вся была как зеркало! — наказывал он казакам.
Казаки, наклонив головы, молчали.
Калина крикнул:
— Послужим государю-императору, станишники! За веру, царя и отечество — ура!
— Ура-а! — прозвучало вразброд.
После молебна в церкви Нефед Мироныч зашел к атаману поговорить о войне и вернулся домой мрачнее тучи. Досадно ему было, что японцы цапали на Порт-Артур, но еще больше досадовал он на правительство.
Дарья Ивановна робко спросила:
— Что ж теперь будет, Мироныч? Он же, японец-то, азиат, всех детишек перережет!.. А Яшку нашего не того, не возьмут?
Нефед Мироныч вздохнул:
— Яшку не возьмут, откупится, а Леон… останется Аленка в солдатках. И работников теперь чи найдешь? Всех угонят на позиции. Ох, наберемся мы горя с таким царем-батюшкой. Таки допустить до того, чтоб на Россию осмелился напасть косоглазый японец, какой чесучу продает по станицам!
Дарья Ивановна выпучила на него глаза, приглушенным голосом шикнула:
— Ты в своем уме? Чего ты мелешь, Мироныч?
— Я знаю что.
— А Левку непременно возьмут?
— Придется Игната послать к нему, чтоб разузнал и, паче нужды, сунул там, кому следует, сотенную чи две. Ты сходи за ним после вечерни, посоветуемся.
Игната Сысоича дома не было. Он ушел к Фоме Максимову советоваться насчет зятя. Федька уже получил распоряжение Калины явиться в окружное станичное правление и собирался в дорогу. На действительной он учился в учебной роте и не надеялся остаться дома, но для Игната Сысоича его уход был равносилен потере правой руки.
Фома Максимов еще не забыл обиду на Федьку за то, что он ушел жить к тестю, но теперь было не до обид, и они вдвоем с Игнатом Сысоичем советовались, как быть.
