Толпа отхлынула от него, бросилась тушить хату.
Игнат Сысоич уже выплеснул ведро воды на угол, кто-то взобрался на крышу с вилами в руках и ворочал солому, спихивая ее вниз.
Пахом зашевелился. Егор подошел к нему, поставил на ноги.
— За что запалили, спрашиваю? — крича, тряс он его за плечи.
Прибежал атаман Калина, бросился к Дубову:
— Под арест. Берите его!
— Не трожь, атаман! — задыхаясь от бешенства, глухо проговорил Егор. — Видит бог, зарубаю!
Калина отскочил от него в сторону.
На другой день писарь вызвал Егора в хуторское правление.
— Хватит тебе тут воевать, пойдешь в лагеря, — соврал он.
Егор уже слышал, что мобилизованные казаки якобы едут в лагеря на смену частям, уходящим на Дальний Восток, но, как и другие, не верил этому.
— Говори уж: «на японцев», — мрачно проговорил он. — А то выдумывают — «лагеря», «на смену». Какая может быть смена, как по всем хуторам народ забирают?
Писарь почесал ручкой за ухом, ехидно сказал:
— Что-то ты больно про народ стал беспокоиться, — и наставительно добавил: — Забирают мужиков, а казаки, какие государю подпорой являются, сами идут. Не хочется идти — так и говори… Распишись, что я тебе повестку вручил.
Егор посмотрел на него злыми глазами, взял повестку и бросил ее на стол.
— Пиши: Егор Захарович Дубов не имеет коня! Пролечил его на сына и к службе через то неспособный.
Писарь усмехнулся:
— Угу… Не желаешь служить? Царю и престолу отказываешься…
— Я сказал: у меня не на чем служить, — отчетливо повторил Егор. — Ежели вы дадите мне сто целковых, какими царь велит наградить мобилизованных, я куплю строевого коня, а там видно будет. Может, и война кончится, пока вы сполна выдадите те деньги.
Писарь направился к атаману, а казаки обступили Егора и стали его уговаривать:
— Брось, Егор. Маленький, что ли, дурачком прикидываешься?
— Может быть, и на самом деле в лагеря едем, что ж тут такого?
— А в лагерях тоже можно того, приголубить какую-нибудь, — крикнул кто-то из коридора.
Егор обернулся на голос. В это время дверь из соседней комнаты распахнулась, и писарь сухо бросил:
— Егор Дубов, к атаману.
Егор снял картуз, вошел, поздоровался по-хуторскому:
— Здорово дневали, Василь Сёменыч, — и устало опустился на лавку.
Атаман Калина, казалось, только этого и ждал. Хлопнув ладонью по столу, он сразу повысил голос:
Встать! К кому вошел? Тут улица тебе чи хуторское правление?
Егор стал во фронт, опустил руки по швам.
— Почему повестку не принимаешь? Опять бунтовать?
— Наговоры. С чего вы взяли, Василь Семеныч? — миролюбиво ответил Егор.
— Против государя пошел? Продался крамольникам? У-у, сукин сын, жалко руки об тебя марать!
Егор задрожал, шагнул к столу.
— Я жил, как люди, но кум ваш, Нефадей, подстрелил моего сынишку. Я крепился, пролечил быков, думал спасти сына, потом до коня черед дошел, — задыхаясь от волнения, проговорил он. — Так на чем я буду служить царю и отечеству, как у меня хлеб, пшеницу с трех десятин убрать нечем?!
— А-а, вон ты каким голосом начал говорить? Ты казак или мужик, а? На тебе крест святой или знак антихристов? — угрожающе заговорил Калина и опять ударил кулаком по столу: — Сгною в Сибири за такие речи! На каторгу отправлю, хамлета!
Егор хотел взмахнуть своей огромной рукой и разнести все хуторское правление, но только сказал дрогнувшим голосом:
— Велите выдать мне царские деньги, я куплю коня и тогда…
— Молчать!
И Егор не сдержался. Он бросил на голову измятый картуз и ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула чернильница и черным пятном разлились чернила.
— Ты… меня в Сибирь? Меня, донского казака, на каторгу за то, что у меня нет коня? Не пойду служить! Не желаю класть свою голову за тебя, жалмерочника, собаку! Эх, да пора нам расквитаться!
— Егор, сгниешь!.. — крикнул Калина и не договорил… Страшный Егоров кулак, как тараном, ударил его в лицо.
В глазах атамана потемнело, земля закружилась, и он упал на пол. А Егор, распахнув дверь, крупно шагнул к писарю и грозно спросил:
— Почему Егор Дубов не идет на войну, ты сказал?
Глаза у писаря округлились, он медленно встал со своего места и попятился к двери.
— Егор… Егор Захарыч… Пропадешь в Сибири, чертов сын! — крикнул он и шмыгнул в толпу казаков.
— А-а, — загремел Егор и, схватив стул писаря, бросил его вдогонку. Потом шагнул к шкафу, толкнул его плечом и свалил на пол. Из шкафа посыпались папки, бумаги, опрокинулась бутылка, и чернила разлились по полу.
Егор ступил сапогами на бумаги и начал топтать их.
— В Сибирь? Меня, донского казака? Вот вам Сибирь! Вот вам сборы-поборы, описи разные мошеннические! — приговаривал он, гулко стуча сапогами.
Казаки бросились к нему, схватили за руки.
— Егор, опомнись!
— Пропадешь, дурья голова!
— Уходите! — загремел Егор и, крутнувшись так, что казаки отскочили от него в сторону, опрокинул стол писаря, потом сорвал крышку с сундука и с остервенением стал выбрасывать из него трехцветные флаги, бумаги, оружие.
Две недели Егор Дубов отсидел за решеткой в станице, пока все выяснилось. Но год его не призывался, и Егора выпустили, предупредив, чтобы он немедленно купил коня.
