Несколько дней спустя опять ударил церковный колокол. Нефед Мироныч сидел в правлении и разговаривал с атаманом.
— Эх, кум, умные мы с тобой люди! Даже на Егора узду накинули, — говорил Калина.
— Степана еще надо призвать, он в Садках поселился, — посоветовал Нефед Мироныч.
— Призову.
— Пахома сплавить надо, он что-то за твоей увивается, — неожиданно сказал Нефед Мироныч.
Калина даже голос понизил:
— За моей? Гм… я вот казаков провожу, а его в станицу откомандирую. Довольно ему тут мне прислуживать. Надо и отечеству послужить… Пойдем пропустим по рюмочке перед молебном? За веру, царя и отечество, а? Люблю службу! — разгладил он усы, будто водки стакан выпил.
За окном, на площади, собирались казаки, слышался возбужденный говор, ржание лошадей.
Тревожно гудел церковный колокол. Гул его тяжко катился над хатами, над заснеженными уличками Кундрючевки и терялся в бескрайной синей степи.
В середине февраля в Александровск прибыли запасные на формирование. Их было много, и разместили их, где пришлось: в шахтерских казармах, в пустых торговых лабазах, а кто имел родственников, тех отпустили на частные квартиры.
Федька с Настей остановились у Чургиных. Но на следующий день Федька исчез с утра. В полдень и Варя с Настей пошли в город.
На улице сверкали лужи талой воды и слепили глаза, с крыш домов свисали длинные ледяные иглы, переливаясь на солнце радужными цветами, падали и со звоном разбивались.
— Ранняя весна будет, — сказала Варя.
— А сеять некому будет: всех мужиков заберут… — вздохнув, печально проговорила Настя.
Настя раздобрела. Плечи ее округлились и раздались вширь, лицо стало полное, розовое. Видя, как она крупно шагает по дороге в больших сапогах, Варя сказала:
— Ничего, ты за двоих мужиков управишься. Это ж беда, как тебя разнесло. А я за шесть лет жизни с Ильей и на шесть фунтов не потяжелела.
— Значит, муж твой плохо об тебе беспокоится… А Федька все сам делал: и воду носил, и за скотиной ухаживал, и даже корову доил, — голос у Насти дрогнул, и она смахнула слезу.
— Носил, доил, — с досадой повторила Варя. — Как будто в могилу провожаешь… Придет твой Федька, не беспокойся. Таких и пуля не возьмет: где схитрит, где пригнется.
Впереди показалась пьяная толпа запасных. Они шли, обнявшись, и надрывно пели «Последний нонешний денечек». В центре, в жакете нараспашку, отчаянно качая головой, шел и играл на гармошке Федька. Лицо его было красно, чуб выбился из-под картуза и свисал над левым глазом.
Настя всплеснула руками.
— Федя! Господи, он сроду таким не был, — испугалась она и бросилась к нему навстречу.
Федька несколько секунд смотрел на нее бессмысленными глазами, потом растянул гармошку и по-пьяному заголосил:
— Последний денек, Настя! Последний денек вижу тебя женушка моя дорогая! Куда нас гонят, а? На погибель нас гонят, на войну. А за что? За что, Настенька? — и вдруг загорланил на всю улицу: — Братцы, пей, гуляй последний денечек! Громи казенку!
Пьяные друзья его подняли шум, и вся ватага запасных устремилась на угол, к казенной винной лавке.
— Громи-и! — раздался на всю улицу многоголосый крик.
Настя догнала Федьку, схватила за жакет:
— Федя, вернись! Что вы, рехнулись?
— Все равно пропадать! — ответил Федька и, кинув на снег гармошку, присоединился к своим друзьям.
В казенке, за решеткой, на полках стояли бесчисленные бутылки и четверти с водкой. Запасные сорвали с петель запертые внутренние двери и бросились за прилавок.
Бутылки со звоном посыпались на пол. Резко запахло водкой.
— Громи-и!
К казенке со всех сторон бежали запасные, случайные прохожие и исчезали в здании.
Выбежав на улицу с бутылками в обеих руках, Федька увидел испуганных женщин и скомандовал:
— В магазины! Накормить их шоколадами! — И многолюдная толпа хлынула за ним по улице, угрожающе потрясая кулаками.
Вот она окружила самый богатый магазин, и звон стекла, треск дерева наполнили улицу. Из дверей, из окон полетели копченые окорока, круги колбасы, головки сыра, плитки шоколада, пачки печенья — все это тут же частью расхватывалось, а больше растаптывалось ногами и смешивалось с водой и грязью.
Тревожные свистки полицейских терялись в шуме голосов, и на них никто не обращал внимания.
В это время со стороны базара показалась другая толпа. Она была молчалива, угрюма, люди шли по улице рядами, как солдаты, — в черной блестящей от угля одежде, с обушками на плечах, с лампами на шее.
Вот в гуще ее вспыхнуло что-то красное, взвилось над головами алым полотнищем, и дружная песня грянула и покатилась над городом:
То шли шахтеры, тяжелые, неторопливые, со сверкающими белками глаз, и все расступались перед ними, освобождая дорогу.
