Но не радовала Игната Сысоича пшеница. На днях он получил подряд два письма. В одном из них. Федька сообщал о том, что ранен в ноги и лежит в лазарете, в другом Чургин хвалился, что Варя родила дочь, и, как бы между прочим, предупреждал, что Леон не работает, но что ехать к нему в Югоринск не следует.
Об этом и думал Игнат Сысоич, сидя на порожке будки, оттого и не спал. Опять душу его бередили беспокойные мысли, вновь она полна была тревог и неуверенности в завтрашнем дне.
— Эх, судьба-судьбинушка мужицкая! Долго я верил в тебя и надеялся пересилить нужду, да нет, видать, не нам тягаться с тобой. Уморился я терпеть и ждать счастья, видит бог. А если и с Леоном, не дай бог, опять что случилось, тогда концы. Аленка переедет к своим, заберет быков, и тогда хоть в могилу живьем ложись, — негромко произнес он и, бросив цыгарку на землю, придавил ее ногой.
Огонек потух и больше не вспыхивал.
Едва рассвело, Игнат Сысоич уже маячил среди пшеницы и точил косу. Сталь резко взвизгивала от бруска, кругом утренний щебет птиц сливался с шорохом хлебов в бодрые шумы, и ветер разносил те шумы над степью, над землей, и они пробуждали жизнь.
Сняв пиджак и положив его на влажную, росную землю, Игнат Сысоич негромко проговорил:
— Ну, господи благослови с нового раза и помоги нам, грешным! — и, поплевав на ладони, потер их и взмахнул косой. Коса мягко ударила по высоким, позолоченным солнцем стеблям, они всколыхнулись на миг, будто оторвавшись от земли и став еще длиннее, и дружно упали в стороне, шурша, как живые.
На току мелькнули белые платки, а спустя немного времени Марья подошла к Игнату Сысоичу с косой в руках.
— Уже начал, отец? Не сыро? — звонко спросила она.
— Да вроде ничего… Косу не точила?
— Нет.
— Дай брусок.
Игнат Сысоич сам наточил ее косу, попробовал и отдал Марье.
— Хороша. Замах делай меньше, пока роса спадет.
Марья встала в ряд с ним, высокая, загорелая, и они дружно пошли по пшенице, мерно взмахивая звенящими косами. Потом пришла Настя, положила ребенка на скошенные стебли пшеницы и стала делать перевясла, готовясь вязать снопы.
Так начался трудовой день Дороховых.
— Ты не спал, что ли? — немного погодя спросила Марья. — Глаза красные.
— Сон что-то не идет, думки про ребят не дают покоя… Так и кажется, что одного в кандалах гонят в Сибирь, а другой без ног лежит.
— Ох, и мнительный же вы, батя! Федьку только ранило, а вы уже и ноги ему отрезали, — вмешалась в разговор Настя.
— Будешь, дочка, мнительным, как на каждом шагу тебя караулит какая-нибудь беда. Что ты тогда, упаси бог, будешь делать одна, с дитем?
— Ну, гадать нечего загодя, — сказала Марья. — Вылечится, придет домой, тогда и будем судить-рядить. Так же и Леон. Как бы он был в Сибири, Илюша написал бы.
— Так-то оно так, девка, а все ж таки сердце волнуется. Окажись Леон в тюрьме, Аленка больше ждать его не будет, а переедет к своим. Конец тогда и родству с ними, Загорулькиными, а может и всему нашему, жизни всей, — грустно заключил Игнат Сысоич.
Марья покачала головой, поправила грабки возле косы, что сгребали скошенные стебли.
— Бросим, отец, про это толковать. Век прожили без Загорулькиных, дал бог, а теперь немного осталось, хоть бы что и случилось. Вот управимся немного, сама поеду проведать их. Алена славная была, и не так легко сделать то, про Что ты толкуешь.
— Дай бог… Начинай, дочка, вязать, пока дите спит, а то, как проснется, переведет тебе день.
— Не переведет, нам не привыкать, — проговорила Марья и снова взмахнула косой.
В полдень в степи показался всадник. Вот он подъехал к току Егора Дубова, сказал что-то и поскакал дальше, подняв тучу пыли. И тогда на току Дубовых послышался плач Арины.
Когда Игнат Сысоич пришел к Егору, тот уже запрягал своего коня. Игнат Сысоич глянул на его потемневшее лицо, на сдвинутые брови, невесело поздоровался:
— Помогай бог, Егор, Арина… Аль случилось что?
— Случилось, Сысоич. Подвели черед и под меня, — мрачно ответил Егор. — Забирают.
— На войну?
— На войну.
— Пропал теперь хлеб, пропала и жизнь вся. Да где она, проклятая, взялась, война та, и какой изувер придумал ее на нашу погибель?.. — в голос причитала Арина.
Егор был нетороплив, неразговорчив, запрягал коня как-то неумело, будто никогда этим не занимался. Вот он, огромный, намотал ремень супонь на створки хомута, оперся о них ногой, и ремень лопнул. Егор зло швырнул его в сторону и скрепил хомут веревкой.
— Так, — в раздумье произнес Игнат Сысоич, — значит пойдешь воевать. А он, Калина наш, не за тот случай в правлении назначил твою очередь?
— А черт их разберет. Они с Нефадеем все могут. Как бы там ни было, а отгулял Егор Дубов. Нефадей молебен отслужит, если я не вернусь.
Игнат Сысоич качнул головой, оглянулся по сторонам, будто их могли подслушать, и с хитрецой сказал:
— Ты прямо, как наш Леон, рассуждаешь.
Егор запряг наконец лошадь; обернувшись к нему, ответил:
