— Не бреши. Я все знаю. Это маевка, а не гулянье. Но… Одним словом, чисто делаете, сукины сыны. А вот типографию прозевали, дураки. Водкой ты меня не очень того… мне много нельзя.
Он выпил второй стакан и ушел, а югоринская маевка продолжалась. Рабочие пели «Дубинушку», разучивали «Варшавянку», «Марсельезу», а перед вечером, подняв красное знамя с лозунгами «Долой войну!», «Долой самодержавие!», пошли домой. И тут лишь их встретила полиция и принялась разгонять. Но странной была эта встреча. Полицейские размахивали кулаками, ругались, давали свистки, но в драку не лезли, а Карпов хитро кивал и тихо говорил демонстрантам:
— Вали смелей… Казаки взбунтовались!
В конце мая Леон пришел домой и увидел на двери большой замок.
Дементьевна, подобрав с боков мокрую юбку и накрыв голову чепцом, ходила в огороде между опутанными сеткой грядами, поливала рассаду капусты. Босые полные ноги ее были в грязи, икры перевили синие вены. Увидев Леона, она бросила поливальник на землю и суетливо пошла навстречу, на ходу опуская юбку.
— Да как же я тебя не приметила, истинный господь? Ну здравствуй, соколик… Ой, какой же ты белый стал!
Леон тепло поздоровался с ней, спросил, где Алена.
— Брат заезжал, Яков, — таинственно сообщила Дементьевна. — На станцию, должно, поехала с ним.
Леон нерешительно потоптался на месте, не зная, остаться ли ему и ждать Алену, или вернуться к Даниле Подгорному. Дементьевна пригласила его к себе:
— Пойдем к нам. Я сметанки собрала, оладушек испеку. И скоро Гордеич придет, побеседуете. Он тоже у меня, — понизила она голос, — политикой стал интересоваться, истинный господь… Не хочешь, нет? Вижу, устал. Ну, тогда вот ключ, иди к себе отдыхай. Алена скоро придет.
— Спасибо, мамаша.
Леон зашел в землянку, обвел комнату равнодушным взглядом. В комнате было чисто и, как в снегу, бело от тканевого одеяла, от подушек, от скатертей и занавесок, но пусто и сиротливо. В воздухе стоял сладковатый запах дорогих папирос.
Леон распахнул окно, сел на скамейку, закурил и жадно глотнул дым.
Так он и сидел, невесело глядя в окно, пока Дементьевна не принесла горячие оладьи, сметану, масло.
Вскоре пришла Алена. Вошла, посмотрела на Леона и холодно спросила:
— Явился?
Ни радости, ни печали — ничего не выражало ее усталое лицо, и Леон подумал: «Накачал братец здорово», а вслух ответил:
— Ты что же, не рада?
— А мне все равно.
Ночь Леон провел неспокойно. Он то и дело ворочался на постели, вставал и курил, потом опять ложился, вслушивался в ночные шорохи, готовый в любую минуту уйти. Алена лежала рядом, временами просыпалась, но молчала и была безразличной к нему.
Утром Леона разбудила Дементьевна, принесла горячих пирожков и молока на завтрак. Алены дома не было, и в груди у Леона заныло от боли.
Дементьевна жалостливо посмотрела на него, покачала головой и сказала:
— Ты не кручинься, соколик. Она переменчивая, Алена. Братец ее тут все уши ей прожужжал. Я подслушала, грешница. Ворогом он тебя считает лютым, Лева. Зверь, а не человек, прости бог. Ну, Алена и поддалась ему. Но это пройдет, истинный господь, пройдет. Вот только не знаю, как быть теперь с огородом, пропадет, пересохнет земля…
Леон грустно усмехнулся и сказал:
— Я сам вскопаю огород, мамаша.
— Сам, один? — недоверчиво спросила Дементьевна, — Ну и молодец, истинный господь. Бог с ней, с Аленой. Она и работу бросила на заводе, а не только про огород забыла. Как же, богачка, сестра помещика!
Леон нашел в чуланчике старую одежду и начал быстро собираться копать огород, но в двери появился Ткаченко, а за ним какие-то два человека в шляпах и в темных костюмах. Леон всмотрелся в них и удивленно воскликнул:
— Лука Матвеич!.. Вихряй! Какими дорогами съехались сразу?
— Дальними дорогами, сибирскими, — усмехнулся Лука Матвеич. — Он бежал из Томской тюрьмы, а я из ссылки, из Тобольской губернии.
— А встретились на Волге, среди бурлаков, — пояснил Вихряй и, окинув взглядом комнату, сказал: — Сразу видно, что семейный человек живет, придется покупать бутылку с белой головкой.
— Да, вы стали такими франтами, что я и не знаю, чем вас угощать. Кто это вас так обмундировал?
— Волжские лесопромышленники. Мы им немного леса напилили, чтобы доехать до границы, ну, а обмундировались уже в Швейцарии.
— Далеко забрались. Что хорошего привезли?
— Привезли кое-что…
Приезд Луки Матвеича сразу отвлек Леона от горьких дум. Он послал Ткаченко купить вина и закусок, попросил Дементьевну сварить кофе, поджарить еще пирожков и сам стал накрывать на стол. Дементьевна заметила, как сразу повеселел Леон, и шепнула Ивану Гордеичу.
— Золотая душа, истинный господь. А эта паршивка Алена еще ломается.
— Помирятся, даст бог, в семье все бывает. Да если бы из-за равных пустяков расходились, и женатых не осталось бы, — прогудел Иван Гордеич. — Ты посмотри за кофием, а я выйду за ворота, гляну на всякий случай.
За воротами сидел Ермолаич. Иван Гордеич подсел к нему и вполголоса стал расспрашивать, что за люди приехали к Леону, но Ермолаич наступил ему на ногу, и он понимающе перевел разговор на житейские темы.
