— Леон говорил, когда приезжал: из всех, мол, они кровь сосут одинаково, богачи, и из рабочего, и из бедного мужика, и из казака. Правильные слова. Кто пустил по ветру мое хозяйство чи хоть и Степаново? Загорулькины и атаман. А теперь они будут животы наедать, а мы чтоб защищали их животы на войне? Яшка пусть защищает, а мне там нечего делать, на той войне, — озлобленно проговорил он.
— Та-ак… вот тебе и царевы солдаты, — усмехнулся Игнат Сысоич. — А он сюда, говорят, собирается, к вам, казакам. Надеется, должно, на вас.
Егор подошел ближе, достал кисет и негромко сказал:
— Значит, плохо надеется, что собирается к нам. Давай скрутим по одной на прощанье.
Перед вечером второй отряд кундрючевских казаков выступил из хутора. Ничего Егор не успел сказать жене своей Арине, а Игната Сысоича попросил:
— Как сердце поимеешь, Сысоич, подсоби жинке, может хоть голодная сидеть с дитем не будет. Возьмешь себе за труды, сколько совесть свелит. Сто рублей царские получит она, так ты их в дело произведи, как найдешь нужным.
Игнат Сысоич с готовностью ответил:
— Не беспокойся, Егор, хлебу гнить не дозволю. И за труды ничего мне не Надо — вернулся бы ты сам только. А сто рублей мы с Ариной произведем в дело, как и следует, дали бы их только.
До околицы мобилизованных провожали всем хутором. В ряд с лошадьми шли жёны и родичи, тихо всхлипывали, просили казаков беречь себя и слать письма, но голоса их заглушал цокот копыт и ржанье коней.
Арина шла рядом с Егором, держась рукой за стремя, и только вздыхала:
— Ох, Егорушка, не пересилю я нужду без тебя. Ох, не свидимся мы больше!
Егор мрачно хмурил брови и густым голосом отвечал:
— Ничего, свет не без добрых людей, — и прижимал к груди малютку девочку, что держал на руках, и все смотрел на нее печальными глазами.
В стороне, провожаемый женой, сиротливо ехал Степан, низко опустив голову и о чем-то думая. А думал Степан о том же: на кого останется семья, чем будут жить дети?
Станичный атаман сказал что-то атаману, и Калина остановил казаков. Офицер произнес короткую напутственную речь о святом долге Донского Войска перед троном, о том, как воевал Платов, и заключил:
— Вы едете сейчас в лагеря встречать государя императора. Но если доведется свидеться с косоглазыми, секите их на капусту. Служите, казаки, государю и отечеству верой и правдой, а за семьи не беспокойтесь: государь в нужде их не оставит.
Чей-то несмелый голос спросил:
— А почему не выдаете царские деньги?
— Выдадут, выдадут все сполна, — ответил офицер, а у Калины спросил: — Кто это?
— Степан Вострокнутов. Мы его было отчислили от казаков, да нужда велит опять принять его. Заводской он был, потому и непокорность имеет.
Офицер вынул книжечку, записал что-то, потом скомандовал:
— Прощайся-я!.. Рысью-ю, арш!
Казаки наскоро поцеловали детей, родных, пришпорили коней и, не оглядываясь, пустили их рысью.
Степан попрощался с женой, с детьми, поманил пальцем Игната Сысоича и сказал, наклонясь с седла:
— Передай Леону, что я ничего не забыл, про какие дела говорилось там. Жалкую, что бросил завод. Они мне на жизнь глаза открыли, рабочие. — И, крепко пожав руку Игнату Сысоичу, попросил: — Посматривай тут за моими, Сысоич. Больше у меня здесь нету своих людей.
А Егор поцеловал девочку, погладил большой ладонью по ее белой, как ковыль, голове и, отдав Арине, погнал коня вперед.
На дороге поднялась туча серой пыли. В ней мелькали женщины, дети, слышались вздохи, причитания родичей, тягучие, как по покойникам, а когда пыль рассеялась, ни казаков, ни лошадей уже не было видно. Одни курганы могильные маячили в мутных степных далях.
Нефед Мироныч тоже готовился встречать царя. Собственно он давно был готов к этому торжественному дню, потому что о приезде царя на Дон слухи ходили еще с зимы, но теперь атаман Калина, вернувшись из Новочеркасска, точно сообщил день встречи. Нефед Мироныч был назначен в делегаты от стариков. Он смолол на своей мельнице отменной муки и велел, Дарье Ивановне испечь два хлеба.
Дарья Ивановна весь век пекла хлеб и не нуждалась в помощи, но на этот раз Нефед Мироныч почти не отходил от нее. Он строго следил, чтобы в тесте было все, что нужно, и важно внушал жене:
— Это хлеб не простой, государственный. Для государя делается, и я должен самолично при сем наблюдать, чтоб какой пакости в нем не оказалось. А то вы, бабы, напекете так, что потом и в остроге из-за вас насидишься. Пеки, как я велю, — мягкий чтоб был, пушистый такой и белый, аж белей снега. И чтоб муху или волос какой запечь — упаси бог! Ну, а остальное сама знаешь, сдоба там — корички-гвоздички разные для духу…
В это время приехала Алена. Она была невеселая, вошла во двор как-то робко, по-чужому, и Нефед Мироныч подумал: «Опять с Леоном что-то случилось. Господи ты наша воля! И за какие наказания ты мне такого зятя послал?» Ноу Алены расспрашивать не хотел, пусть сама пожалуется.
