В ресторанном зале вокзала царь выпил сельтерской воды, посидел немного за белоснежным столиком, заставленным всякими яствами и пошел на поле, где были выстроены казаки. Толпа господ ждала его выхода на улице. И когда он вышел из вокзала и раздались истошные возгласы, откуда-то выбежала худенькая, с потемневшим лицом женщина в синей сатиновой юбке и белой сборчатой кофте и упала на колени.
— Царь, прекрати войну! — надрывным голосом крикнула она.
Толпа затихла. Отчетливо прозвучал недовольный голос Фредерикса:
— Безобразие! За чем охрана смотрит?
Николай взглянул на женщину спокойными глазами и ничего не ответил, а когда полицейские оттащили женщину в сторону, он погладил усы и быстро пошел по усыпанной ракушечником и обсаженной молодыми тополями аллее, направляясь в лагеря. Там средь деревьев белели казачьи палатки, блестел золоченый крест лагерной церкви.
Кто была та женщина и откуда она появилась — никто не знал.
После молебна начался парад. Казаки, в полном походном снаряжении, подняв пики, длинными шеренгами выстроились на плацу, в стороне от станции.
Егор Дубов сидел на своем коне во второй шеренге. Лицо его было сурово, картуз лихо сдвинут набекрень. Воинственным он казался на вид и будто ждал только команды броситься в атаку, но на уме у него было другое. На уме были хутор, семья, нескошенный хлеб.
Едва царь показался из-за леса на белом, неторопливом коне в окружении свиты генералов, как над плацем загремело и покатилось:
— …ра-ра-ра-ааа!
Поровнявшись с казаками, царь сказал своим негромким голосом:
— Здорово, братцы!
— Здра… жлаем… ваш… императ…. велим… ство! Ррр-а-а-а!..
Нефед Мироныч тоже был в строю, рядом со стариками. Стар уже он был для смотров, и спина болела, но он сидел в седле, как молодой, — прямо, воинственно, не спуская глаз с царя, и по телу его бегали мурашки от радостного возбуждения. Видел он: невзрачный самодержец и ни в какое сравнение не может идти со своим отцом, но перед ним был царь, которому он, Нефед Загорулькин, подносил хлеб-соль. И Нефед Мироныч с великой гордостью думал: «Знать, судьба, она не всякому в руки дается. Уметь надо ее схватить, а тогда она вся в твоей воле. Теперь казаки сами должны просить меня в атаманы!»
Егор Дубов тоже смотрел на царя, но у него были другие мысли. «Царь… Сморчок какой-то, а на троне сидит. Вот взять бы пикой поддеть под ребра — и конец ему и всем атаманам и Загорулькиным», — думал он.
После смотра началось торжественное вручение полку иконы богоматери. Под звуки церковного хора, громогласно провозглашавшего «победы благоверному императору и его христолюбивому воинству», офицеры встали на одно колено впереди казаков. Царь вручил им икону, сказал короткую речь, закончив ее давно заученными словами:
— С божьей помощью мы победим.
Потом вернулся на вокзал и скрылся в своем вагоне.
Казаки проводили царя недоуменными взглядами. Некоторые зашептались:
— Ну и конь под ним! Чистая кляча.
— Император, а сидит, как на корове, прости бог.
— Дурак. Ему на троне положено сидеть, а не на коне паршивом.
— Тогда пусть и шел бы пеший, а казацкую форму не порочил.
Атаман Войска Донского, генерал Максимович, проводил голубой поезд, сел в коляску и уехал в город. А спустя несколько минут с соседней станции поступила телеграмма: царь благодарил жителей Новочеркасска за верноподданнические чувства.
Все присутствовавшие в тот день на станции Персияновка испытывали разочарование. Каждый из приглашенных и до этого знал, что «хозяин земли русской» не отличался смелостью, коль доехал лишь до Вены и не поехал в Рим из-за каких-то там протестов социалистов. Теперь каждый собственными глазами увидел, что царь вообще ничем не отличается. Нежелание его посетить столицу Дона, находившуюся на виду и сверкавшую на солнце золотым куполом собора, было для местных дворян оскорбительно.
Старик Френин так и сказал Чернопятову, когда поездом возвращались в Новочеркасск:
— Ну, батенька мой, влепил нам монарх пощечину отменную.
Чернопятов только крутил свои усы и молчал. Досадно было и ему, что так случилось, но что тут поделаешь?
— Чего же вы молчите? — не унимался Френин. — В дураках мы остались, в настоящих дураках.
— Оставьте, сосед. У меня голова болит.
— Нет, вы скажите, будете вы кричать «ура» в другой раз?
— Вместе с вами.
— Со мной? Нет уж, дудки! Я могу оказаться в дураках один раз, но второй… И зачем только меня понесло на эту церемонию?
— Знаете что, дорогой сосед? Вы… либерал, да-с, — сердито сказал Чернопятов с явным намерением уколоть старого помещика.
Френин рассмеялся, хлопнул ладонями по коленям.
— Я либерал!.. Да я самый настоящий якобинец, если хотите.
— Ну, это у вас расстройство мыслей… от жары или от старости.
Тогда Френин серьезным тоном сказал:
