Леон теперь почти каждый день ходил в городскую библиотеку-читальню, внимательно следил по газетам за событиями общественно-политической жизни, и с каждым днем для него становилось очевиднее, что страна приближается к большим внутренним потрясениям. Но всякий раз, как он начинал думать о положении дел в партии, его охватывала тревога. Недавно он побывал на конференции южных комитетов РСДРП, созванной Лукой Матвеичем. Конференция одобрила «обращение 22-х» и высказалась за немедленный созыв третьего съезда партии. Лука Матвеич сразу же после конференции уехал в Женеву, к Ленину. Чургин изредка присылал письма. А Ряшин фактически создал второй комитет из своих сторонников, назвав его «Югоринским союзом», и уже выступил против политических демонстраций, запугивая рабочих тем, что в Югоринске может повториться белостокская бойня. Теперь этот «Союз» призывал ближе держаться к либералам и через них добиваться удовлетворения требований рабочих.
12 ноября 1904 года царь издал манифест о предполагаемых реформах, и во всех крупных городах страны начались банкеты и споры о том, какие реформы нужны русскому обществу.
Ряшин и Кулагин выступили на первом банкете, устроенном югоринским городским головой, и предъявили список требований рабочих завода. Либералы обещали принять во внимание, эти требования и подняли тост за Земский собор.
На втором банкете, по настоянию Леона, от имени социал-демократов выступил Рюмин и произнес речь о задачах грядущей русской демократической революции и о ее движущих силах. Земские деятели только переглядывались между собой и на речь не ответили. Но директор завода, инженер Вульф, пригласил Рюмина к себе и сказал:
— Спасибо за откровенность, господин Рюмин. За это я русских люблю. С сегодняшнего дня вы будете работать просто инженером.
Вскоре газеты сообщили о демонстрации в Петербурге, которую солдаты разогнали раньше, чем рабочие вышли на Невский. Вслед за этим стало известно о разгоне демонстрации московских студентов, которые были окружены казаками и жестоко избиты нагайками.
Ряшин напечатал по этому поводу листовку «Уроки двух столиц». Она заканчивалась словами: «Пролетариату нашего завода необходимо максимально использовать в первую очередь легальные средства борьбы за конституционные преобразования».
Полиция сорвала с заборов листовки, усилила наряды и расклеила объявления о том, что в случае скопления людей на улицах города или в поселках будут применены меры «по всей строгости закона».
Леон возвращался домой угрюмый и полный негодования. «Меньшинство обнаглело. Если так оставить дело, ничего не удастся провести — ни стачки, ни демонстрации. Вся полиция и казаки поставлены на ноги», — рассуждал он, и вновь перед ним возник вопрос: что же надо сделать, чтобы обезвредить деятельность Ряшина и Кулагина?
Дома он нашел на столе письмо из Баку от Вихряя. В письме шифром сообщалось: «Тут началось общее движение. На промыслах невиданное оживление».
Через два дня Югоринский комитет вынес решение об отстранении Ряшина и Кулагина от партийной работы, о роспуске кружков, которыми они руководили, и назначил новый срок всеобщей политической забастовки и общегородской демонстрации.
Двадцать первого декабря Леон пошел на работу раньше обычного. Было еще совсем темно, шел дождь. Леон засветил шахтерскую лампу-бахмутку, надел брезентовую, иссеченную окалиной куртку и, выйдя на крылечко, посмотрел на небо. «Декабрь — и такие чудеса. Как осенью сеет», — подумал он и, подняв воротник, торопливо спустился вниз по ступенькам.
У заводских ворот его остановил Ткаченко.
— Порт-Артур пал, — сообщил он. — Только что у меня был телеграфист Кошкин.
Леон разогнул спину, выпрямился и сбил шапку на затылок.
— Порт-Артур? — переспросил он, — Гм… Пошли. Забастовку надо ускорить. И демонстрацию, разумеется.
На заводе было как в муравейнике. Рабочие ночной смены прекратили работу раньше гудка, а их сменщики не торопились возобновлять ее и стояли группами. То и дело слышалось:
— Пал, значит, Порт-Артур! Довоевался Куропаткин!
— Самому белому орлу конец приходит, а не одному Куропаткину.
— Ну, туда ему и дорога!
— «Туда» он сам не захочет, придется подтолкнуть, — вставил Ермолаич.
— Верно-о, — вмешался дед Струков. — Всем рабочим миром надо подтолкнуть, чтоб он не позорил Россию, язви его.
Подойдя к вальцовщикам, Леон спросил:
— Что, жалко Порт-Артур, что не катаете?
— Может, кто и жалкует, а мы думаем, как бы прокатить белого орла.
К вальцовщикам торопливо подошел мастер Шурин.
— Порт-Артур сдали! — запыхавшись, еле вымолвил он и, заметив Леона, возмущенно воскликнул: — Сдать Порт-Артур, а? Первоклассную крепость! Ты, политический человек, что ж ты молчишь? Куда Россия идет?
Леон пожал плечами и с усмешкой ответил:
— Россию ведет монарх.
Шурин безнадежно махнул рукой и ушел.
— Проняло-таки толстопузого, — сказал молодой рабочий.
Возле обжимной клети среди рабочих стоял Ряшин и спокойно говорил:
