— Мильён… А ты где такую невесту видал? Какая такая есть еще красавица, тебе лично известная, какая теперь невесткой тебе доводится? Все науки окончательно прошла. Вон впереди сам генерал Суховеров за ней едет.
— Не генерал, а полковник.
— Нет, представлен к генералу. Хочешь, — сейчас догоним его, и он тебе в точности самолично заверит мои слова? Хо! Полковник…
Нефед Мироныч посмотрел вперед, где в поднятом лошадьми вихре пыли виднелись черные коляски, и согласился.
— Верно, верно, — сказал он как бы виновато, а сам подумал: «Все могет быть. Оксана, должно, сказала ему, этому чертову свату».
— Веришь? То-то, — удовлетворенно произнес Игнат Сысоич и налил в рюмку водки. — Пей!
Нефед Мироныч выпил, крякнул и, наклонив голову, тряхнул ею.
— Захмелел. Сроду такого не случалось. Эх! — махнул он рукой и с грустью сказал — Дочку отдал, сын отделился… Остались мы теперь одни с матерью. Эх! — опять махнул он рукой и прослезился.
Игнат Сысоич обнял его и с чувством сказал:
— На то мы и родители, сват, чтоб сынов женить да дочек отдавать. Ну, не горюй. Дай бог, чтоб дети наши ладно жили, а мы проживем. Век прожили, а остальное как-нибудь протянем. — И вдруг он запел:
Нефед Мироныч шморгнул носом, утер слезу и стал подтягивать хриплым, простуженным басом.
Все эти дни Оксана блистала своей красотой и дорогими нарядами. Она принимала гостей, ворота для которых не закрывались ни днем, ни ночью, играла на пианино, пела романсы и казачьи песни, казалась неутомимо веселой, полной жизненной силы и счастья, и Яков не мог насмотреться на нее. «Молодец. То-то приехала хозяйка! Сразу другая жизнь пошла в доме», — думал он, и душа его все больше наполнялась гордостью и великими надеждами. «Пойдет, нет, полетит теперь жизнь моя быстрее сокола — все выше и выше!» — думалось ему.
Нефед Мироныч наблюдал за свадебным пиршеством и хотя и не был за эти дни трезвым, однако думал: «Да, сынок, дорого тебе обойдется такая жена. Тысяч десять ухлопал на одну свадьбу, ровно столько, сколько я дал тебе попервости. А ить я наживал такой капитал годами». И зашептал Алене:
— Зря он на такую широкую ногу все поставил. Шуму и блеску много, а как жить будут, про то еще богу известно. Сдается мне, что она только с виду веселая, невестка наша, а сама нет-нет и закрывает глаза и лицом меняется.
— Обижена, что нет ни Леона, ни Марьи с Настей, ни Чургиных, — сказала Алена.
— Про это я и думал. Не по нутру, значит, зять, им пришелся. Ну, тогда пошли они… Гм… Мы им не какие-нибудь!
Они стояли в стороне, одетые по-городскому, и смотрели, как гости танцевали под музыку военного оркестра из Новочеркасска. В центре был Яков с Оксаной. Ничего теперь хуторского в нем не осталось. Он был в черном фраке с шелковыми лацканами, в жесткой крахмальной рубашке со стоячим воротничком и белым галстуком бабочкой, в лаковых туфлях, в петлице у него, на груди слева, белела астра. Алена вспомнила о Леоне, о том, что он не захотел идти к Якову в компаньоны, а теперь живет бедняком, и горькая обида наполнила ее грудь. Впервые Алена ясно почувствовала: да, поторопилась она выходить замуж. «Надо было оставаться здесь, у Яшки. Может, и моя жизнь покрасивела бы», — сказала она себе так просто, как будто и не любила Леона и не стремилась, наперекор всему, соединить с ним свою жизнь. С завистью смотрела она на Якова.
Радостный, медлительно-спокойный, он кружился с Оксаной и не спускал с нее взгляда, кроткого и одновременно властного, ревнивого. В белом бальном платье, с обнаженными плечами, разгоряченная танцами, Оксана плавно скользила по блестящему полу, никого не видя, не поднимая глаз, и лишь слегка улыбалась. «А быть может, так именно и надо было поступить. Ведь все это моя стихия», — думала она.
Гремел духовой оркестр, горели лампы и свечи, сыпал кто-то на голову конфетти, путались в ногах и мелькали перед глазами разноцветные бумажные ленты. Когда Оксана подняла глаза, Яков увидел в них и любовь и грусть.
— Я устала, Яков, — сказала она.
Выйдя из круга танцующих, Яков хотел побыть с Оксаной наедине и спросить, немедленно узнать, почему в глазах ее была грусть, но к ним подошел старик Френин, молодцевато расшаркался перед Оксаной и пригласил ее на один тур вальса.
Яков проводил жену ревнивым взглядом и подошел к отцу. «Ну, что вы, как будяк на майдане, торчите?» — хотел он сказать, но спросил ласково:
— Не скучно? Быть может, отец, вы отдохнули бы? Тяжело стоять все время на одном месте.
Нефед Мироныч понял его мысли. «Так. Вот уже и батька стал тебе, как бельмо на глазу», — подумал он и ответил:
— Я не привык к веселости, сынок. Домой будем собираться.
В зал, еле держась на ногах, вошел Игнат Сысоич. На нем была новая суконная тройка, добротные сапоги, из-под жилета выглядывала сатиновая голубая косоворотка, все — подарок Оксаны.
