Оксана усмехнулась. Странно ей было, что Яков говорит с ней таким языком, и она ответила, закрыв его лицо белым веером:
— Я бы хотела, чтобы ты не транжирил денег и… поменьше важничал. Я ведь полюбила тебя в Кундрючевке.
Яков задумался, но потом наклонился к ней и прошептал:
— Это для солидности. Насчет денег я с тобой согласен. Но мне хочется, чтобы ты была наряднее всех! Лучше всех!
— Твоя жена во всех нарядах будет хороша, — улыбнувшись, сказала Оксана.
Яков благодарно поцеловал ей руку.
После поражения при Тюреньчене «Правительственный вестник» писал: «Рядом долгих искусных маневров с нашей стороны противник, подведенный к Ляояну, вынужден наконец нас атаковать в нашей укрепленной позиции, в условиях для себя маловыгодных». В начале войны «Вестник» превозносил адмирала Алексеева, теперь он восхвалял прозорливость главнокомандующего — генерала Куропатцина. Но когда армия Кураки достигла хваленых укреплений под Ляояном и после кровопролитных боев опять заставила генерала Куропаткина отступить, придворные редакторы были явно смущены и не писали уже больше о задержке японского наступления на север, а в общественных кругах России стало нарастать возмущение положением дел на фронте.
В эти дни самодержец России разъезжал по губернским городам, устраивая смотры полкам, отправлявшимся на фронт, и произносил однообразные речи. В Орле он сказал, что надеется на «доблесть русского воинства», и снабдил новобранцев иконой богоматери, в Курске, в Персияновке говорил: «с божьей помощью мы победим» и тоже вручал полкам иконы.
У него было много икон, но не было пулеметов. У него было подлинно доблестное русское воинство, но не было талантливых полководцев. И храбрые русские солдаты, неся на полях Маньчжурии тяжелые потери от японских шимоз и скорострельных митральез, проклинали своих бездарных генералов и отступали. Внутри страны все больше нарастало недовольство войной и царем, и на Западе заговорили, что русскому колоссу не справиться с карликовой империей. Такие предположения окончательно подрывали престиж царя, возможность новых займов у европейских банкиров становилась весьма проблематичной. И — Николай Второй решительно, на весь мир заявил, что будет продолжать войну до тех пор, пока у него останется «хоть один солдат, хоть один рубль». А чтобы европейские банкиры не сомневались в прочности трона, повелел правительству действовать против внутренней «смуты» с неменьшей решительностью. И власти перешли в атаку на безоружный народ.
В лесу, возле Белостока, воинские части окружили сходку рабочих и расстреляли ее. Рабочие Варшавы в знак протеста остановили фабрики и заводы, выступили с требованием свержения самодержавия, но войска и тут применили оружие, а вслед за тем расстреляли демонстрантов в Ченстохове.
Тогда в Петербурге, в Москве, в Кутаисе, в Риге, в Харькове и в Варшаве пролетариат вышел на улицу с лозунгами:
«Долой войну!», «Долой самодержавие!» В университетских городах прокатилась волна студенческих «беспорядков». Студентов избивали нагайками казаки, по ним стреляли войска, но они кричали: «Да здравствует Учредительное собрание!» В Ченстохове, в Кутно солдаты выпрыгивали из воинских эшелонов, не желая ехать на Дальний Восток. В Двинске взбунтовались запасные, в Кутаисе мобилизованные присоединились к демонстрантам. В Донбассе шахтеры и металлурги вступили в рукопашные схватки с полицией и казаками. Крестьяне Украины и Поволжья опять начали жечь помещичьи имения.
Финансовых тузов Европы начинали беспокоить вопросы о судьбе вложений в России, о характере и размахе поднимающейся русской революции, о том, какой отклик получит она в европейских странах. Иностранные корреспонденты обратились к новому министру внутренних дел, князю Святополк-Мирскому, с просьбой поделиться своими проектами и сообщить, большими ли переменами в жизни России ознаменуется деятельность его сиятельства. «Большими — нет», — отвечал князь, но заявил, что свои действия он будет «согласовывать с духом истинного и широкого прогресса, поскольку он не будет в противоречии с существующим строем».
Но английских и французских конкурентов России по захватам на Дальнем Востоке интересовали не только намерения русского министра внутренних дел, — их интересовало и другое: достаточно ли ослаблена Россия войной, и не слишком ли окрепнет Япония после захватов в Маньчжурии и Корее. Поэтому и дипломаты некоторых европейских стран адресовались к сановникам русского двора. Там им намекнули на «вероятность мира и даже искренней дружбы между Россией и Японией». После этого президент Америки, Теодор Рузвельт, начал зондировать почву относительно посредничества и заключения мира между Японией и Россией.
