— Революция, конечно, победит, дорогой Николай Емельянович, но скоро ли вы победите ваши сомнения? — И, сойдя с подводы, быстро зашагал к шурфу.
Стародуб встал тяжело, точно больной, и пошел вслед за ним. Шел и думал: «Как сказать? Быть может, он и прав, этот неистовый шахтер».
Возвращаясь на шахту, Чургин возобновил разговор о механических мастерских и о Рюмине. Стародуб выслушал его и коротко бросил:
— Действуйте! — И, помолчав, улыбнулся: — С другим не рискнул бы, а вам верю.
В тот же день Чургин передал в контору распоряжение Стародуба о приеме на работу инженера Рюмина, а вечером выехал в губернский город.
Оксана сидела на скамье у обрыва, в тени, под ветвистым старым дубом. Держа одну руку с книжкой на коленях, а другой опираясь на спинку скамьи, она смотрела в синие дали за речкой, на зеленые займища и маячивший одинокий курган на горизонте, и грудь ее наполнялась тоской.
Над речкой, как хлопья ваты, летали и пискливо кричали бакланы, в займище ходили коровы, били перепела — все жило и подавало о себе голос жизни, а Оксана ничего не слышала и не замечала вокруг. Она думала о своей жизни — легкой, беззаботной, но пустой, однообразной и скучной.
Вывел ее из раздумья голос Усти:
— Оксана Владимировна! Барыня-я! Гости приехали!
Оксана вяло встала, оправила прическу, белое тонкое платье и пошла по тропинке.
Навстречу ей бежала располневшая, с оголенными розовыми руками Устя.
— Опять гости приехали! — крикнула она.
— Кто? — равнодушно спросила Оксана.
— Мужчина… Высокий такой, интересный, в картузе с золотыми молоточками.
Оксана всплеснула руками и побежала к дому.
Чургин стоял у веранды и с любопытством озирался вокруг, рассматривая дом, длинные конюшни, сараи, амбары, расположенные в глубине двора. «Добротная экономия! Толковая голова у этого Яшки», — думал он.
— Илья! — вскрикнула Оксана и, подбежав, обвила его шею руками, заглядывая ему в глаза. — Наконец-то… — измученно произнесла она, точно все наболевшее в груди выдохнула наружу.
Чургин погладил ее по плечу, по голове. И такой близкой и родной казалась она ему в эту минуту, что он забыл, что на них смотрит Устя, и поцеловал ее в голову.
Спустя немного, осмотрев комнаты, Чургин вошел в кабинет Якова и опустился на большой, обитый черной кожей диван.
— Неплохо твой Яков устроился. Прекрасный дом, капитальные постройки — настоящее помещичье хозяйство… Чем же ты недовольна? — лукаво спросил он, закуривая папиросу. — Скучно?
— Не в этом дело, Илья, — тихо ответила Оксана. — Я стремилась получить высшее образование, думала что-то делать на пользу народа, и вот — окончила курсы, стала женой помещика, и сразу передо мной будто захлопнулась дверь в жизнь. Не могу я просто существовать. Суди меня, как хочешь, но посоветуй, что мне делать.
Чургин вспомнил последний разговор с ней, ссору, упреки Вари и сочувственно проговорил:
— Понимаю тебя, сестра… Пойдем в степь, потолкуем, быть может найдем какой-нибудь выход. Тут нам могут помешать.
Через несколько минут они уже шли по полю.
День был солнечный, но не знойный. В небе щебетали жаворонки, парили степные птицы. Тихо шелестели хлеба вдоль дороги, приветливо кивали колосьями и весело катились к горизонтам.
Оксана говорила неторопливо, с грустными нотками в голосе и равнодушием к окружающему, а Чургин задумчиво смотрел вдаль и вспоминал, какая она была прежде, Оксана: бойкая, жизнерадостная. Ничего неожиданного для него в ее словах не было. Он и раньше знал, что Яков Загорулькин не потерпит ни ее взглядов, ни ее возражений против такого образа жизни, ни ее советов, враждебных его стяжательским стремлениям. Что теперь можно было посоветовать ей?
— Сначала Яков не обращал внимания на мои слова и великодушно улыбался, — говорила Оксана. — Но после свидания моего с Леоном и письма от Алены все изменилось. Он перестал улыбаться и заявил мне, что я жена помещика и должна порвать с Леоном, со всеми вами. Это было слишком нагло, и я ответила, что в таком случае он должен помнить, что я в любое время могу уехать из имения. Совсем. Кончилось тем, что он сам уехал куда-то.
— Да?.. — вопросительно произнес Чургин, ожидая, что она скажет дальше.
— Я могу ему говорить решительно все, самые дерзкие слова, — продолжала Оксана, — но вот он уехал, и я готова простить ему все. Может быть, это мое несчастье, но я… я люблю его, Илья, — еле слышно проговорила она.
Чургин поднял брови, косо посмотрел на нее, и показалась она ему такой безвольной и жалкой, что он с досадой заметил:
— Ты совсем стала не такой, какой я тебя знал, сестра. Я согласен, что тебя привела к этому человеку любовь. Но я не могу понять, почему ты забыла, что просто любви к человеку не существует. Существует любовь к определенному человеку. Ты, вышедшая из семьи, которую Загорулькины и им подобные душат всю жизнь, как ты можешь любить такого человека? Мне обидно за тебя и больно, милая.
— Но я не могу, не в силах порвать с ним.
— Ты обязана это сделать, — твердо сказал Чургин.
— У меня нет сил так поступить. И это было бы аморально, бесчестно с моей стороны! — воскликнула Оксана.
