Чай пили молча. Леон думал о конференции меньшинства и о том, как порвать с Ряшиным и Кулагиным, не порывая отношений с рабочими-партийцами, членами Югоринского союза социал-демократов.
Рюмин думал о другом. Он чувствовал, что жить в таких условиях, в этой землянке, без работы, всегда подвергаясь опасности быть арестованным, он больше не может. И он спросил себя: «А что, если уехать в другой город и поступить на работу? Но… поймет ли Леон, что это не малодушие, не разочарование и не усталость, а желание жить более полнокровной жизнью, работать и общаться с людьми и делать то же полезное дело, но иными способами?»
Такие мысли давно беспокоили инженера Рюмина. Сегодня он решил высказать их.
Леон сначала слушал его рассеянно и смотрел на него с усмешкой, ро вскоре лицо его стало хмурым, и он опустил глаза. Слова Рюмина напомнили ему о его собственной жизни. «Не жил еще по-настоящему, — повторил он жалобу Рюмина. — А я разве жил? Или у меня душа каменная и мне не хочется ходить на виду у всего народа, вместо того чтобы сидеть в этой полутемной землянке и смотреть в окно, как сияет над землей солнце?» — с горечью в душе думал он, и ему стало досадно, что Рюмин напомнил ему об этой его жизни.
Рюмин понял, что сказал не так, как следовало бы, и виновато продолжал:
— Ты, конечно, иначе смотришь на жизнь, чем я. И у тебя нервы крепче, чем у меня, интеллигента. Но я еще раз прошу тебя понять: я не отхожу от революционного дела и остаюсь таким же, каким и был… Я просто хочу работать. Надоело это вынужденное безделье, — закончил он и, сняв очки, стал медленно протирать их.
Леон медлил с ответом. Обидно было ему слушать эти слова от товарища, но ему было и жалко этого человека. «Сколько есть таких людей, принесших в жертву революционному делу свое положение, свою личную жизнь, — все? Единицы. Выходец из богатой семьи, инженер, один из руководителей крупнейшего завода, Рюмин понял неизбежность крушения этого общества, поверил в это и посвятил свою жизнь борьбе за лучшее будущее народа. А сестра моя стала женой помещика», — сочувственно думал он о Рюмине и все же не мог побороть в себе чувства досады и горечи: покидает его Рюмин, покидает в трудное время, когда ряшинцы и меньшевики готовятся захватить руководство организацией.
— Уезжай, Леонид Константиныч, — глухо проговорил он и, встав, медленно зашагал по землянке.
Рюмин понял: не верит ему Леон и не жалеет, что уходит человек, товарищ, помощник.
— Я вижу, Леон, — с нескрываемой обидой сказал он, — ты мне не веришь, не веришь тому, что и впредь я буду продолжать наше дело. — И, помолчав, добавил: — Я… никуда не уеду, Леон.
Леон обернулся к нему, качнул головой.
— Быстро ты меняешь свои решения, — сказал он и сел писать записку Чургину. — Мне вспоминаются слова Луки Матвеича: в нашем деле самое важное иметь крепкие нервы. А нервы у тебя подгуляли. Поезжай, Леонид, в Александровен. Илья поможет тебе устроиться на какую-нибудь шахту, а мне пришлет кого-нибудь в помощники…
Рано утром Рюмин пошел на поезд. Леон простился с ним и долго стоял у окна, слушая, как поют и щелкают в садах соловьи.
Никогда еще не было так одиноко, тоскливо и тревожно на душе у него.
И Леон пошел к Алене.
Подойдя к палисаднику, Леон посмотрел на большой, крытый железом и окрашенный зеленой краской дом, на три высоких тополя перед занавешенными белыми гардинами окнами, на распустившиеся гроздья сирени и подумал: «Эх, тополя-то какие красивые!.. А сирени сколько! Я и не замечал».
В глубине участка, за частоколом, виднелся небольшой сад. В огороде зеленели грядки с луком, с редисом, рассада капусты, помидоров, и от всего этого в воздухе стояли тонкие запахи, точно в степи. Возле флигеля негромко крякали утки, ходили куры, в сарае визжал кабан.
— Экономию, что ли, она решила устроить тут? — с удивлением проговорил Леон.
— И устрою, — раздался за его спиной голос Алены.
Леон обернулся. Алена несла на коромысле ведра с водой, босая, в мокрой юбке и короткой кофточке, туго стянутой на груди. Потемневшее от загара лицо ее выдавало усталость.
Леону стало жалко ее. Он снял с плеч ее коромысло, взял ведра в руки и понес к грядкам.
— На что оно тебе, это хозяйство? Что у тебя — семеро по лавке скачут? — говорил он.
Алена шла следом за ним. Ей хотелось сказать, что она делает это ради семьи, ради него, мужа, но она знала: все равно он не одобрит ее стремление и не разделит ее радости, потому что у него совсем другие думы и другие желания. И она промолчала.
Поставив ведра возле грядок, Леон спросил:
— Ты скоро кончишь? Поговорить надо кое о чем…
— Некогда мне разговорами заниматься. Курей и кабана кормить надо, и корова скоро придет.
