— Вот он какой, оказывается!
— Значит, все правда. Он их выкрал.
Бесхлебнов резко произнес:
— Врет Кисляк. Это было ведь в воскресенье. Днем в три часа я шел домой с рыбалки и видел Ивана Павлыча на речке, а не дома, с Кисляком. Раков он ловил, что ли…
— Все ясно, товарищи… Говорите, Кисляк, как было дело. Нечего морочить нам головы, — сказал Леон.
Кисляк молчал и сидел, как ошпаренный. Теперь-то он уже знал, что его исключат из организации, но говорить все не хотел.
Дед Струков посоветовался с членами суда и обратился к провалившемуся «защитнику», который превратился в обвиняемого:
— Признаете себя виновным в том, что вы предали дело партии и сорвали демонстрацию?
— Нет, — еле слышно проговорил Кисляк, не поднимая глаз.
— А, может быть, вы и в полицию сообщили? — спросил Лука Матвеич.
Кисляк, как ужаленный, встрепенулся, широко открыл глаза, но тотчас же сузил их и с ненавистью посмотрел на Ряшина.
— Ряшин велел мне следить за Ткаченко и взять листовки из сарая. Я принес мешок, а потом Ряшин и Кулагин сожгли листовки, — неожиданно заявил он.
Поляна огласилась возгласами возмущения:
— Провокаторы они все!
— Долой их из организации!
Тогда Ряшин встал и заявил:
— Да, это я велел забрать Кисляку у Ткаченко листовки и сжег их. Отвечаю за свои действия перед «Союзом», а ваш суд считаю неправомочным и не желаю отвечать на вопросы.
Он сказал это заносчиво, как говорил всегда в минуты напряжения, а про себя подумал: «Кисляк, кажется, настоящий провокатор. Что листовка была подброшена Кулагину — ясно. Но как могли листовки попасть в полицию, если я их сжег все до единого экземпляра? Впрочем, об этом надо пока молчать. Это мне пригодится. Разоблачу его, проходимца этого, перед всеми».
…Суд вынес решение: за предательский, провокаторский поступок Ряшина и Кисляка исключить из партии. Вопрос о Кулагине решить по его возвращении из полиции.
Кисляк и этому был рад. Он ожидал большего, гораздо большего.
Лука Матвеич тут же утвердил решение товарищеского суда. После сходки он сказал Леону:
— Надо немедленно изменить все явки и перенести типографию.
В Кундрючевке готовились к жатве.
Хуторской коваль днем и ночью звенел в кузнице, починяя брички и арбы и подковывая лошадей. Казаки и мужики ладили деревянные будки для токов или мололи на ветряных мельницах прошлогодние отходы пшеницы.
На улицах Кундрючевки было тихо и по-летнему душно.
Из палисадников, из-за оград выглядывали глазастые подсолнухи и целыми днями следили за солнцем, незаметно поворачивая золотистые шляпы с востока на запад. В стороне от них стояли бело-розовые мальвы и, не шевелясь, с утра до вечера всё смотрели в голубое небо. Возле них ютились анютины глазки и гвоздики, желтела всюду сурепа и наполняла улицы горьковато-приторным перцовым запахом.
Точно забрызганные кровью, никли в садах ветви от ярких вишен.
Хлеба в этом году были неровные. Озимые прихватили морозы, и они вышли редкими, а яровые погубил суховей.
Нефед Мироныч ходил по обочине пшеничного поля, срывал колосья и сокрушенно качал головой:
— Обидел господь, не уродил!.. Чертово дело! Плохие хлеба.
Рядом с ним ходил Игнат Сысоич, тоже срывал колосья и тоже качал головой:
— Да, разгневался господь на нас, грешных. Разве житу твоему такой рост иметь надо? Вот какой разор народу будет.
Он знал, что разор идет не всем и что у Нефеда Мироныча осталось от прошлого урожая не менее вагона пшеницы и столько же ячменя и ржи, тогда как у него самого с Федькой осталось только мешка три отходов. Но ему было жалко хлебов, и он вздыхал по потерянному чужому урожаю, как по своему собственному.
— Вот бы мы еще раз с иконой прошли, да хоругви, да певчих вытребовали бы со станицы…
Нефед Мироныч недовольно махнул рукой:
— Не в хоругвях дело, сват. Дождя мало приняла земля, влаги. Я вот иду и думаю: как и у Яшки такой хлеб, пойдет его хозяйство под гору, а ить он только на свадьбу одну уложил не менее десяти тысяч. А нам что? У нас его не так много, хлеба, посеяно, да и расход наш не такой, как у них с Оксаной.
— Известно, не такой. Мы смололи из сечки и пеки, ешь. Нам царя не принимать в гости. А им с Оксаной нельзя, у них весь мир благородный бывает в доме, и надо чтоб все чин чином стояло на блюдах всяких, — в тон ему проговорил Игнат Сысоич и добавил: — А я вот думку имею поехать к Леону, может деньжонками разживусь хоть немного.
— Ничего ты у него не разживешься, — хмуро сказал Нефед Мироныч. — Аленка прописала нам, мол, вроде он не работает, опять рассчитали. Так что лучше бери у меня катернику и сам отвези им туда, на завод, а не с них тяни.
Игнат Сысоич сначала опешил, услышав такую новость, потом стал горячо благодарить Нефеда Мироныча и даже прослезился от волнения.
— Спасибо тебе, Мироныч. Хоть ты оглянулся на ихнюю жизнь такую, — дрогнувшим голосом тихо сказал он.
— Ну, ну, что ж слезу-то пускать, сват? Мы — родители.
— Знамо дело, раз опять такое горе… Эх! — махнул рукой Игнат Сысоич.
