Нефед Мироныч тяжело шагал вдоль межи, тучный, с кнутом в руке, и вспоминал, как бил Алену в лесу. «Мало бил, дурак старый, больше надо было! А теперь куда ж ты денешься? Надо помогать…» — заключил он и, сорвав сурепу, швырнул ее на дорогу.
Сурепа упала в пыль, перевернулась, как живая, и замерла. Нефед Мироныч остро посмотрел по сторонам — нет ли еще сорняков? Но их не было. Хлеб, как море, шумел на ветру и шелестел упругими сухими стеблями и слегка кланялся гордыми поклонами, чистый, светлый, и ему не было конца, хлебу Загорулькина…
Со степи Игнат Сысоич возвращался один.
За хутором ему повстречалась жена Егора Дубова, Арина. Низко надвинув на глаза черный платок, она уныло шлепала босыми ногами по пыльной дороге и вела за налыгач пару высоких круторогих быков. Рядом с ней шла девочка и все просила:
— Мамка, а ты купишь мне пряников?
— Куплю, доня, куплю.
Игнат Сысоич остановился, посмотрел на быков, пощупав их острые выдающиеся ребра, спросил:
— Куда это ты их гонишь? Все там погорело, ни одной травинки нет, окромя как в балке.
— На базар я их гоню, Сысоич. Хлеб сгорел весь, и мне на них возить нечего. Да и самим нам с дочкой есть нечего, — ответила Арина и кончиком косынки утерла выступившие слезы.
Игнат Сысоич задумался. Видел он, какой хлеб был у жены Дубова, и вполне понимал положение Арины, тем более, что обещанные царем сто рублей она так и не получила от атамана. Но жалко было Игнату Сысоичу быков, и он, вспомнив — обещание Нефеда Мироныча, подумал: «А может, я не все деньги Леону отдам? Аленка добудет, как прикрутит жизнь».
— Гони домой, — сказал он решительно. — Я дам тебе четвертную. Только никому ни слова про это, чтоб сват, упаси бог, не узнал.
Арина заплакала, не зная, что делать и как благодарить Игната Сысоича, но он уже повернул быков и погнал на хутор.
Домой Игнат Сысоич пришел сумрачный. Завидев во дворе Федьку, починявшего дроги, он не пошел в хату, а сел на завалинке, снял картуз и стал крутить цыгарку.
Федька весело спросил:
— Вы курить сели? Скрутите и мне цыгарку, а то мой кисет куда-то запропал.
— Иди сюда, — позвал его Игнат Сысоич, — да брось ты дроги те чертячие. Все одно на них возить нечего будет.
Федька понял: «Значит, плохие дела в степи». Бросив топор, он прихромал к завалинке и сел.
— Так что, кажись, концы нам наступают, сынок, — невесело заговорил Игнат Сысоич, — и отец твой без хлеба остался, считай. Даже Нефед приуныл.
— Совсем погорел?
— В колоске пятнадцать зерен, вот и считай… Пятнадцать пудов с десятины чи возьмем? Какой это урожай?!
Из-за хаты послышался голос Марьи:
— Федя, дай мне ведро воды… Отца еще нету? Стенку надо было бы переложить в базу, а то упадет.
Ни Игнат Сысоич, ни Федька не слышали ее слов, и Марья вышла из-за хаты, — босая, в подобранной с боков юбке, забрызганная глиной. Увидев Игната Сысоича, она недовольно спросила:
— Вы не оглохли? Руки онемели носить воду, а мы еще только первую стену мажем с Настей.
— Не до хаты теперь… Хлеба вон погорели, а она про стены беспокоится, — досадливо ответил Игнат Сысоич.
Марья вытерла руки о фартук, села на завалинку, и Игнат Сысоич рассказал ей, что видел в степи.
— Та-ак, — удрученно произнесла Марья. — Значит, опять до весны не хватит?
— До весны… До рождества не хватит! — сказал Игнат Сысоич.
Обедали в коридоре, за низким круглым столом. Игнат Сысоич, прижимая к груди буханку черствого, темного хлеба, отрезал от нее тонкие ломтики и бережно собрал крошки.
Марья налила в чашку зеленого борща, положила на стол деревянные ложки и строго сказала:
— Ешьте… И головы нечего вешать. Были года и похуже.
Никто ничего ей не ответил, и все молча взялись за ложки.
У порога стоял старый огнисто-красный петух. Подняв ногу, он поворачивал голову то в одну сторону, то в другую и ждал, пока ему бросят хлеба.
На этот раз ему никто ничего не бросил.
До Югоринска Игнат Сысоич не доехал. Почтовый поезд остановился у закрытого семафора и стоял с полчаса. Затем пассажирам было объявлено, что на вокзале остановки не будет, и тем, кто ехал в Югоринск, проводники порекомендовали сойти с поезда.
Пассажиры, возмущаясь действиями станционного начальства, выгрузились из вагонов и пешком направились на вокзал. Однако прибывшие к поезду жандармы стали направлять всех в город через балку и свалочные поля.
Когда Игнат Сысоич выбрался на дорогу, ехавший навстречу извозчик крикнул:
— В город? Садись, подвезу!
Игнат Сысоич остановил его и спросил, что случилось на вокзале.
— Бунт. Солдаты не хотят на войну ехать. Полдня уже ничего с ними поделать не могут, потому они при оружии и в полном боевом порядке, — сообщил извозчик и снова предложил — Так, может, подвезу?
Игнат Сысоич пожалел двадцать копеек и направился, в город пешком. «Так… значит, и до солдат дело дошло — бунт. Вот как обозлился народ! Войска, и не подчиняются царю. Слыханное ли дело?» — рассуждал он, шагая по дороге.
Кулагин, по слухам, давно освободился, но нигде не бывал, а только приходил зачем-то к Алене. Об этом сказал Леону только что вернувшийся из полиции Вихряй. И Леон решил сам переговорить с Аленой.
