Алена встретила его холодно:
— Надолго? А то Кулагин тут был, интересовался тобой.
— Зачем он приходил?
— Про жизнь мою семейную спрашивал.
— Ну и что ты ему сказала?
— Хорошего мало.
Леон не знал, о чем говорить дальше. Сбив фуражку на затылок, он сел возле стола, забарабанил пальцами.
Алена, подвернув рукава белой, в синий горошек, кофточки, стояла у стола и резала белую молодую картошку. Лицо ее горело от свежего загара, стояла она немного ссутулясь, от усталости часто переступала с ноги на ногу и тихо вздыхала. Только что она была на огороде, поливала капусту и помидоры и с тоской посматривала на хуторские сады на противоположном берегу речки. Там, где-то за деревьями, жил Леон, ее муж. Видел ли он, как она носила тяжелые ведра с водой, слышал ли, как натужно стучало в груди ее сердце? Нет, не видел он и не слышал этого, и ему не было никакого дела до того, сорок ли ведер воды принесет она с речки, или сто сорок. И Алена вздыхала. «Взял меня, привез на этот завод и бросил среди чужих людей. Для чего же тогда надо было жениться?» — про себя жаловалась она и опять шла к речке, опять погружала в воду ведра и, вырвав их, несла к лункам, крупно, по-мужски шагая узкой, обросшей травой дорожкой. Так она ходила от огорода к речке и обратно несколько часов. Потом искупалась, расчесала волосы, заплела две большие косы и, придя домой и переодевшись, стала готовить себе обед.
Леон пришел неожиданно. Алена взглянула на нег-о темными глазами, и они заблестели от слез. Ей хотелось обнять его и приласкать, но она подавила в себе это желание и только спросила: «Надолго?» И сама почувствовала: не так, не те слова надо было сказать Леону — угрюмому, одинокому, вошедшему в дом как-то робко, виновато. Но гордая была Алена и не сделала этого, а продолжала стоять возле стола и готовить обед, чужая, холодная.
Вот она взяла чашку с картошкой, масло и вышла во двор, где была летняя печь. Через несколько минут она вернулась с пустой чашкой в руках и опять стала резать молодую картошку.
— Алена, почему ты стала такая холодная, неласковая? — спросил Леон.
— Какая уродилась, — ответила Алена.
— Неправда, — возразил Леон. — Ты была со мной другая, любила меня. А теперь ты разговариваешь со мной так, будто перед тобой не муж, а бродяга какой-нибудь, недостойный доброго слова. Раскаиваешься, что вышла за меня замуж?
— Девкой я от этого не стану, — сухо проговорила Алена.
Леон покачал головой и умолк. Вспомнился разговор в землянке, когда приезжала Оксана, и он мысленно сказал: «После тех слов, в землянке, нам не надо было больше встречаться». Но какое-то внутреннее чувство подсказывало ему: «Это у нее не настоящее, напускное». И он, поборов в себе желание уйти, встал, прошелся по комнате и обратился к жене:
— Вот что, Алена, хочу я тебе сказать… Ты любила меня прежнего, хуторского, и за хуторского парня выходила замуж. А я уже тогда был другим человеком. Этого другого человека ты не знала и не любила. И не полюбила. Иначе ничем я не могу объяснить твое отношение ко мне. Не могу я поверить в то, что ты не понимаешь, что творится вокруг нас с тобой. Ты не раз слышала наши разговоры и знаешь: не мы, простые люди, повинны в такой нашей жизни.
— «В такой нашей жизни…» — повторила Алена и горько усмехнулась. — А кто тебе мешает иметь другую? Тебя и батя и Яшка к себе звали. Так нет, тебе не интересно иметь в жизни всегда сытный кусок и лишнюю копейку в кармане, тебе интереснее шляться ночами по балкам и сходки устраивать… Хочешь жить, как люди, — поступай на завод и брось скитаться по чужим хатам. Не хочешь — не будет промежду нами ладу.
Леон стоял у окна, заложив руки назад, и смотрел в степную даль. Там, на горизонте, догорали малиновотемные разливы зари. Над степью, над речкой и левадами медленно опускалась ночь, тяжелым туманом окутывала посевы, вербы, старую панскую рощу. Леон смотрел, как сгущались сумерки и таяли последние проблески дня, и думал: «Вот так все больше окутывается мраком и моя жизнь с Аленой, и посветлеет ли она когда-нибудь, неизвестно. Скорее всего — нет».
Он обернулся, но Алены уже не было в комнате. Подумав, он шагнул в горницу, снял со стены фотографию Алены. Потом осмотрелся, ища глазами, что бы еще взять с собой, но махнул рукой и вышел в переднюю. Вынув фотографию из рамки, он подошел к окну, посмотрел на нее печальными глазами и спрятал в карман, а рамку бросил на подоконник. «Все кончено, Алена. Прощай!» — сказал он мысленно, и, туго натянув на голову черный картуз, шагнул к двери.
Во дворе звякнула щеколда калитки и раздался знакомый хрипловатый голос:
— Эй, хозяева! Горит на плите что-то!
Леон остановился, поднял голову. «Батя? Вот не вовремя», — подумал он и вышел за дверь.
На крылечко, кряхтя, поднимался по ступенькам Игнат Сысоич.
— У кого-то поджилки от страху трясутся, а ты черт-те откуда пеший иди, от самого семафора того дурацкого. Совсем ноги побил.
— От какого семафора? — спросил Леон, когда Игнат Сысоич вошел в раскрытую дверь коридора.
