Андрей подкрался к окну. В неосвещенной глубине хаты мелькали какие-то тени. Скорее всего, их отбрасывал свет керосиновой лампы откуда-то из соседней комнаты. Толком разобрать ничего нельзя было. Голод толкал его к двери. «Иди, иди!» – словно что-то настойчиво твердило внутри, заставляя забыть об осторожности. Он постучал и, превратившись в слух, замер в ожидании. Неясные шорохи и шум доносились изнутри. Наверное, стук его был настолько слабым, что его не услышали. Андрей ткнул дверь с большим усилием, и она неожиданно открылась. Дверь в просторных сенях была распахнута настежь. Два немца, сидевшие за столом, уставились на него в упор. В фигурах и лицах их застыли растерянность и испуг. По всему было видно, что появление Андрея застало их врасплох. В глубине горницы, возле печки, застыла с ухватом в руке фигура женщины. Там же, прислоненные к стене, стояли две винтовки возле брошенных прямо на деревянный струганый пол ремней с амуницией. Разглядеть ее можно было с трудом. Две керосиновые лампы хорошо освещали стол, уставленный едой. Но в углах просторной горницы сгущался сумрак. Только глаза хозяйки блестели из печного угла испуганным блеском.
Волна страха захлестнула Андрея. «Бежать, бежать. Еще есть возможность», – всколыхнулось внутри, но ноги словно оказались в свинцовых колодках.
Хозяйка вдруг вскрикнула и бросилась ему навстречу.
– Коленька!
Это оказалась женщина средних лет с убранными под платок волосами. Лицо ее, с двумя глубокими морщинами на лбу, исказила гримаса радости. Она прижалась и обняла его. Андрей почувствовал ее нестарое, нагретое печью и домом тело, и как груди, большие и крепкие, уперлись ему чуть ниже солнечного сплетения. Он не мог пошевелиться.
– Я… не Коленька… – Андрей осторожно, но настойчиво, насколько позволяли силы, попытался отстранить ее за плечи. – Я не Коля.
Она, откинув голову, внимательно и долго смотрела в его лицо. Словно изучала. Немцы с немым любопытством наблюдали за происходящим.
Как-то разом потухнув и осунувшись, женщина вдруг отстранилась и вернулась в свой темный угол. Один из немцев, тот, что постарше, проводил ее недвусмысленным взглядом, что-то скороговоркой сказал светловолосому и захохотал. Казалось, что он специально хохочет громко и развязно, чтобы показать, что он хозяин ситуации.
Второй, совсем еще юноша, светловолосый, с худым, открытым лицом, ничего не ответил своему товарищу.
– Kommen… – проговорил он, жестом подсказывая, что надо сделать. Аникин послушно сделал внутрь три шага, еле-еле преодолев в свинцовых колодках пространство сеней.
Вдруг гогот оборвался. На сухое, рябыми пятнами покрытое лицо его словно плеснули уксуса.
Он сморщился и бросил обратно в тарелку горсть квашеной капусты и тут же что-то отрывисто сказал молодому. Точно отчитал его. Неторопливо вытерев руки о лежащий на столе белоснежный рушник, он потянулся к винтовке. Молодой остановил его руку и начал быстро-быстро говорить, словно убеждая в чем-то. Затем он опять обратился к Андрею.
– Kom… kommen zih… Кушать… кушать.
Он жестом подозвал Аникина ближе и предложил ему взять что-нибудь из еды.
Андрей отрывисто подошел к столу и выхватил из горшка картофелину. Дымящаяся, покрытая корочкой застывшего топленого молока, она обжигала небо и пищевод. Но Аникин не чувствовал этого. Он, не успевая прожевывать, заталкивал в рот картошку вперемешку с хлебом, краем глаза следя за тем, что делают немцы.
Тот, что старше, поднял за горлышко большую бутыль, в которой плескалась мутно-белая самогонка. Все так же сжимая в левой руке винтовку, он наполнил стаканы на треть себе и молодому. Как видно, он не собирался отпускать свое оружие. Подняв стакан, он что-то отрывисто произнес, словно пролаял, и залпом осушил стакан.
– Otto… Russish das swain! Otto!.. – крикнул он вдруг, еще не прожевав набитым закуской ртом. Теперь его крик был направлен на Андрея. – Halt! Russish swain! Du ist kaput…
Тут, видать, кусок стал ему поперек горла. Он захрипел и подался вперед, навалившись широкой грудью на край тяжелого дубового стола. Рябое лицо его побагровело, вены вспучились на шее, торчащей из расстегнутого, с грязным подворотничком ворота, глаза налились красным. Молодой один, потом второй раз хлопнул его что есть силы по загривку, чем, наверное, привел дыхание товарища в порядок. Тот сипло, но ровно задышал, еще не отойдя от случившегося. Молодой, рассмеявшись, сказал ему что-то, встал из-за стола и, взяв прислоненную винтовку, указал Андрею стволом на дверь.
Тут Аникин понял, что пошли его последние минуты жизни. Холодная испарина выступила у него на лице и спине.
– Ой, горе-то какое… – охнула из угла хозяйка и всплеснула руками. Немец шикнул на нее. Андрей уже повернулся к выходу и почувствовал, как дуло винтовки ткнуло его между лопатками. Они вышли в сырую беззвездную ночь. После неяркого света хаты за порогом все погрузилось в непроглядную темноту.
