Это спокойствие его, видать, и спасло. Шуметь и выдавать себя они, наверное, не хотели. Вот и успели разобраться, что к чему. Выяснилось, что с вечера в стоге прячутся, парнишка и еще двое. Эти из окружения – по форме, один с винтовкой, а у другого – пистолет. Тот, что с винтовкой, Петром назвался. Простой мужик, говорил, что из-под Краснодара, все вспоминал свои деревья в саду возле дома и что его жинка готовила по праздникам. Блюдо за блюдом перебирал, по косточкам. И обязательно в конце: «И сто грамм самогоночки. Своей. Сливовой. Ух, чистый первачок! Слива у меня под это дело – высший сорт. Марабеля». Второй – помоложе, но себе на уме. Неразговорчивый. Все только кашлял и молчал. Поправлял все Петра: «Не марабеля, а мирабель». Ученый. А так – видно, что командир. Хоть нашивки содраны, а по гимнастерке видать. Потому, наверное, и с пистолетом. Боялся в плен попасть. Наверное, коммунист. Одно только и твердил. В плен, говорит, не сдамся, пущу пулю в лоб. А тот, Петр, его успокаивал, что мол, прорвемся к нашим и все будет в лучшем виде.
Аникин сперва хотел им все рассказать, что, мол, никакой он не гражданский – такой же солдат, из плена. А потом промолчал. Решил до конца поступать так, как научила его Акулина. До сих пор его это выручало. Легкая у Акулины оказалась рука. И не только рука… Во время очередного привала она снова всплывала в памяти. Как наваждение. Акулина, ее полные, белые руки, нежное тело неотступно преследовали Андрея в минуты отдыха.
Тогда, когда отпустил этот… Отто. Немец, которого ждала дома красивая девушка с открытым лицом. Андрей запомнил его имя. Он все время думал об этом, пока брел в темноте, почти на ощупь, по маршруту, указанному хозяйкой. Он фашист, он пришел на советскую землю убивать, жечь села, разрушать города. «Раздави фашистскую гадину!» Так их учил политрук. Он говорил, что фашисты – это звери и они достойны лишь одного – ненависти. Политрук знал, о чем говорил, – он уже бывал на передовой, участвовал в обороне Москвы, получил ранение. Он говорил, что без ненависти на фронте пропадешь, что ненависть – это великая наука, без которой не выиграть войны. И вот Отто… Враг. Обычный парень, который спас ему жизнь. Андрей шел, размышляя о том, смог бы он выстрелить, увидев Отто в прицел. Наверное, не смог бы…
На хутор он набрел уже под утро. Промерз он до костей. Хлеб, который передала ему хозяйка, он за ночь съел. Поначалу чувство сытости как-то согревало его, но потом он совсем замерз. Ночь была сырая и холодная. Вдоль ручья берега превратились в сплошную мокрую жижу. Пока он шел, ноги совсем промокли и начали замерзать. Когда утренний туман стал заполнять прогалины между деревьями, он вовсю чихал и кашлял. И лес вокруг становился все гуще и непроходимее. Если бы не ручей, он бы совсем заблудился.
В конце концов русло впадало в запруду, как понял Андрей, искусственную, образованную сколоченной из бревен плотиной. Возле плотины и раздалось:
– Стоять… Руки…
А потом затвор передернулся. Не так, как «мосинка» Аникина, размеренным «клац-клац», а густо-металлически. Немецкий «шмайсер». И здесь фашисты. Значит, в западню его отправила хозяюшка… Тогда чего по-русски говорят? Мысли эти пронеслись в аникинской голове за какие-то доли секунды. А потом из тумана вышел человек. Усы чуть не в пол-лица, в картузе, надвинут на самые глаза, в пиджаке, с автоматом немецким наперевес.
– Я… Заради Коленьки… Заради Коленьки… – Андрей твердил это, как молитву. Зубы выщелкивали мелкую дробь, от страха и от озноба, который только усилился. Он вдруг понял, что не может вспомнить, как зовут хозяйку хаты, где он натолкнулся на немцев.
– Дезертир? – отрывисто, но беззлобно спросил усатый.
Андрей не знал, что ответить. Правду сказать? Окружение, плен, бежал из плена, вот к своим пробираюсь. А если полицай какой? Сказать, что дезертир?..
– От Аннушки я… заради Коленьки… – вновь, как «спаси и сохрани», затараторил Аникин.
– Че за бред несешь? – Усатый спросил уже более настойчиво и менее терпеливо, махнув дулом своего до блеска смазанного «шмайсера».
– Погоди… – из-за спины его раздался женский голос. Низкий, грудной, звучавший одновременно вкрадчиво и властно. Тут же, из клубов непроглядного тумана, проявилась и обладательница голоса. Она очень похожа была на ту женщину из деревни, и фигурой, и повадками. И лицом. Хотя была намного красивее. И выглядела моложе.
– Коля – племяш мой… – пояснила она усатому, небрежно как-то отстранив того. – На фронте с октября прошлого…
«На фронте… Значит, к своим попал…» – лихорадочно думал Андрей.
Женщина подошла вплотную к Андрею и оглядела его.
– Ты от Аннушки, что ли?.. Руки опусти. Слышь, Гриня, а парня-то трясет всего. И не похоже, что от страха. Заболел, что ли?
– Да нет… – Аникин все так же держал руки вверху. Скороговоркой, словно стараясь успеть выложить все под колючим, буравящим взглядом усатого, он заговорил:
– Из окружения я, из-под Сычевки. В плен попал, погнали нас… через день бежал. Вот, к сестре вашей… немцы там…
