На пороге сопровождавший остановился. В темноте щелкнуло, и красно-синее пламя пеньковой зажигалки осветило лицо немца. Он протягивал Андрею папиросу. «Последнее желание… Покурить дает…» – мелькнуло в голове Аникина. Он вдруг почувствовал, как сыро и промозгло на улице, и его начала бить крупная дрожь. Дым папиросы немного согрел и успокоил его.
– Das ist Helga…
Немец, пуская клубы дыма, протягивал ему фотокарточку. Размером он была с открытку. Андрей хотел взять ее, но немец одернул руку, как бы показывая: останется в моих руках. На карточке в полный рост была изображена девушка. Она облокотилась на перила какого-то моста, за которым возвышалась кирпичная стена красивого здания, похожего на старинный замок. «Сразу видно – не наше», – подумал Андрей. Легкое летнее платье подчеркивало красивую фигуру девушки, длинные стройные ноги, тонкую талию, округлые бедра и грудь. И улыбалась она как-то радостно и лучезарно.
– Красивая… – сказал Андрей.
Немец, словно понимая его, кивнул.
– Das ist Helga… – повторил он и бережно спрятал фотокарточку внутрь кителя. Словно поразмыслив немного, он сказал:
– Ih bin Otto…
Вдруг, словно раздосадованный собственной откровенностью, он что-то торопливо сунул Андрею в руку. Это были папиросы. Сбитый с толку Андрей растерянно застыл с куревом в кулаке.
– Kom, snell komm… Kom! – более настойчиво приказал немец и с силой толкнул Андрея винтовкой в грудь. Сказав это, немец скрылся в хате. Андрей все еще не верил, что он остался жив. Вдруг дверь снова отворилась, и на улицу стремительно выскочила женщина.
– Солдатик, возьми, миленький… – Она протянула ему узелок и, хватая за руки, настойчиво подтолкнула в темноту.
Андрей почти не различал ее лица, только снова ощущал возле себя ее нагретое тело. Женщина говорила быстро-быстро:
– Пойдешь огородами, вот туда, до конца деревни. В хаты никуда не суйся, везде почти они. Батарея тут у них зенитная. Квартируют. Со вчерась. Чернявый этот, Гельмут, пристает. А второй даже заступается. Отто… Хороший парень.
– Он фашист… – буркнул Андрей.
Женщина смолкла, словно виновато, но всего лишь на миг. Андрей почувствовал, как ладонь, шершавая, натруженная, с необычайно нежностью прикоснулась к его щеке и волосам.
– Похож-ить на Коленьку маво. Кровиночку… Горе вы горюшко…
Грудь ее затряслась. Женщина беззвучно заплакала, но тут же утерлась и сдержанно произнесла:
– От деревни вдоль опушки иди вправо, никуда не сворачивай. На балку набредешь, спустись и по дну ее шагай еще вправо с километров пять. Там ручеек будет. По руслу его, по течению выйдешь на хутор. Скажи хозяйке, что от Аннушки. Сестра там моя. Скажи, чтоб помогла. Заради Коленьки…
Она прислушалась к происходящему в хате:
– Ну, беги, а то мои чего-то скандалить уже зачинают.
– Так значит, Отто?.. Так звали фашиста?..
Так же резко, как и спросил, капитан повернулся на месте и размеренно пошагал в другую сторону. При каждом шаге скрипели его начищенные до блеска хромовые сапоги, скрипела его новая портупея. Казалось, ему доставляет удовольствие этот скрип, и именно из-за него капитан маячил туда-сюда перед Аникиным. Тот сидел на табуретке, понуро уставившись в деревянный пол кабинета, в оборванных, но постиранных гражданской рубахе и брюках. Допрос длился уже почти час. Спина затекла, левая щека раздулась и ныла. Этот капитан только на вид такой холеный белоручка. Двинул ему в челюсть так, что искры посыпались.
– Он сам назвал себя, товарищ капитан.
– Мы еще не выяснили, можешь ли ты меня товарищем называть. Уразумел, дезертир Аникин… – Хромовый сапог блеснул молнией. Удар подошвы пришелся в живот. Андрей кубарем скатился с табуретки. Тело его уперлось в самый угол кабинета. Хорошо еще, что он изголодал. Потому и летел как пушинка.
Голод и усталость делали свое дело. Андрея не покидало странное ощущение. Боль он чувствовал как-то отдельно от себя. Сознание словно пребывало само по себе, фиксируя, как кованый каблук расплющивает его внутренности, как воздух единым духом выскакивает из легких и он хрипит, не в состоянии обратно его в себя загнать.
– Не дезертир… – прохрипел Андрей из угла.
– Вставай. Сейчас ты все мне расскажешь, Отто хренов. Как тебя завербовали.
– Не вербовали… меня… – твердил Аникин.
Старшина, который вел протокол, молча встал из-за стола, и они вместе с капитаном вытащили Андрея из угла к табурету.
– Оставь его, – оборвал капитан. – Сам поднимется… Он у нас ловкий хлопчик. Правда, Андрей?
Старшина послушно бросил скрюченное тело Аникина у табурета и вернулся к письменному столу за окном.
