Немец выскочил из окопа. Ноги и руки его скользят по грязи, но ему удается встать на ноги, и он тут же пускается бежать. Он будто не слышит ни выстрелов, ни грохота канонады, ни криков набегающих цепью штрафников. Но вдруг взгляд его натыкается на Аникина, который как раз зависает над немецкой траншеей. Патронов в «эсвэтэшке» уже нет. Только немецкая граната с деревянной ручкой. И штык, прикрепленный к стволу винтовки.
Глаза их схлестываются, и немец словно понимает, что Аникин практически безоружен. Здесь же распластан мертвый немецкий пулеметчик. Ноги его неестественно вывернуты, будто перекручены жгутом. Но ладони его мертвой хваткой сжимают приклад ручного пулемета «МГ». Они оба видят пулеметчика, но офицеру до него два шага, а Андрею – добрых пятнадцать. Немец поворачивает назад и каким-то звериным броском, оскаливаясь, кидается к пулемету. Андрей замирает, как перед расстрелом. Он понимает, что сделать уже ничего не успеет. В голове даже мелькает безумная мысль о том, чтобы кинуть в немца винтовку штыком вперед, на манер копья.
Немец, вскидывая дырявый ствол, направляет его прямо на Андрея. Осечка!.. Видимо, ленту перекосило. Немец со злобой швыряет бесполезный «МГ» в грязь и бежит прочь. Но теперь уже Аникин его не упустит. Он кидает вслед фашисту гранату. Бросок выверенно точен. Граната падает прямо под ноги бегущему. Немецкий капсуль ненадежен. Бывает, что капсуль срабатывает не сразу, а через две, даже три секунды. Но сейчас в момент падения гранаты на землю она тут же взрывается. Кажется, будто немец запутывается в клубке из собственного мяса и внутренностей.
Андрей тут же забывает о нем. Он бежит дальше вдоль немецкой траншеи. Во что бы то ни стало ему нужно раздобыть что-то стреляющее – винтовку или «шмайсер». Окоп делает поворот под прямым углом, и сразу за ним Аникин натыкается на двух немцев. Для них появление Аникина тоже как снег на голову. Они не собираются сдаваться, и, скорее всего, они просто не успевают сообразить, что им предпринять. Андрею первым удается использовать фактор неожиданности. С ходу, на бегу он валится на того немца, который ближе. Он пытается вскинуть свой «шмайсер», но Аникин на лету бьет его прикладом своей винтовки прямо в лицо и следом обрушивается на него всем телом. Немец, с кровавой кашей вместо носа и губ, ударяется в другого фашиста, и тот оказывается притиснутым к деревянной стенке окопа. Во время прыжка, который, кажется, длится вечность, Аникин успевает даже принять решение о том, что удар он нанесет именно прикладом, рассчитав, что штык может поломаться.
Андрей и второй фашист ошалело пытаются встать на ноги, опередив врага. Обоим мешает обмякшее тело немца со «шмайсером», потерявшего от аникинского удара сознание. Немец ударом сапог отбрасывает тело товарища в сторону. Освободившись, он кидается на Аникина с занесенным ножом. Тот беспомощно копошится в песке, но каким-то звериным чутьем успевает заметить сверкнувшую сталь и в последний миг уворачивается. Лезвие ножа вонзается в землю возле самого уха, и Андрей отчетливо слышит, как песчинки скрежещут по стали. Левой рукой он перехватывает кисть, сжимающую рукоятку ножа, а правой хватает немца за горло, притискивая его шею к стенке окопа. Это больше похоже на резкий тычок, и Андрей чувствует, как его пальцы ударяются о доски, которыми добротно обшиты стенки окопа. Кадык немца вдавливается внутрь. Он хрипит. Левая рука Андрея ощущает, как кисть немца на миг разжимается, ослабляя хватку рукояти ножа. Тут же Аникин выхватывает нож и на коротком замахе, выставив лезвием от себя, всаживает его прямо в сердце противника. Он держит рукоять двумя руками, точно боится, что она может выпрыгнуть из рук, и наваливается на нож всем телом. Широкое лезвие из закаленной стали, с глубоким кровостоком, пробивает грудину и входит внутрь на длину. Андрей слышит, а скорее чувствует, как трещат и крошатся кости грудной клетки врага, как судорожно сокращается и делает по инерции несколько гулких толчков насквозь пробитое сталью сердце. Кровавая пена выступает на губах немца. Тело его начинает дергаться и трястись. Агонизируя, он хрипит, дыша и выплевывая кровавые пузыри прямо Андрею в лицо.
Когда он затих, Андрей тяжело и медленно отполз. Казалось, что не осталось сил даже, чтобы пошевелить рукой. Только грудь вздымалась и опадала, как кузнечные меха в тщетной попытке вогнать в легкие побольше воздуха. Он как будто тонул в этом нескончаемо лившем дожде. В этой проклятой воде, в которой почти не осталось воздуха, чтобы дышать.
